WWW.KN.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные ресурсы
 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«ФИЛОСОФСКИЙ ЖУРНАЛ НАУчНО-теОРетИчеСКИЙ ЖУРНАЛ т. 8. № 4 / 2015 Главный редактор А.В. Смирнов (Москва) Зам. главного редактора Н.Н. Сосна (Москва) Ответственный ...»

-- [ Страница 4 ] --

История философии в постсоветском обществе интересна прежде всего, с точки зрения практик организации научного процесса, накопления и трансляции знаний и профессионального опыта. В условиях методологического плюрализма, нечеткости критериев принятия той или иной идеи, теории, философского течения в академической среде и доступности международных каналов общения важно не только то, над чем именно работают философы, но и на кого ссылаются, с кем обсуждают написанное, в какой аудитории излагают свои наработки.

Философское научное учреждение в постсоветском обществе существует в рамках своеобразного треугольника разнонаправленных сил притяжения. Это, во-первых, императив сохранения национальной академической философской школы (и для многих стран, в силу исторических причин, это практически совпадает с понятием «советская школа»), с учетом характерного для нее способа мышления, понятийного аппарата. Последние воплощают европейский континентальный (а еще точнее, немецкий классический) способ философствования, а соответственно, задают формат «классического» университета или научно-исследовательского центра, подобного когда-то знаменитому Франкфуртскому институту социальных исследований. Вторая сила связана с необходимостью преобразовать само построение философского процесса в координации с решениями конкретных задач социальной практики, а это задачи не столько исследовательские («обосновать», «осмыслить»), сколько экспертные («оценить», «дать прогноз»), что с долей условности можно обозначить как англо-американский способ философствования, для которого характерен способ организации по модели «фабрики мысли».



Наконец, третий аттрактор – задача повышения прикладной значимости философского знания (вплоть до прямой коммерциализации), которая начинает рассматриваться как важнейший критерий успешности научного института.

Равнодействующую этих трех сил найти сложно, и каждое философское учреждение на постсоветском пространстве вынуждено решать эту специфическую задачу по-своему. Для Республики Беларусь актуален тот путь, который связан с использованием наследия философской мысли и эвристики актуального философского знания в интересах методологического обеспечения процессов социальной модернизации, выработки действенных социально-гуманитарных технологий в сфере науки, образования, патриотического воспитания, социальной работы, социализации и гуманизации информационных и других новейших технологий.

модернизация общества и задачи философии Ключевое слово здесь – именно «модернизация». Данный феномен не обделен вниманием специалистов самых различных научных дисциплин.

Вместе с тем «внутринаучный» разговор о модернизации зачастую не приноА.А. Лазаревич. Философия в постсоветском обществе...

сит того теоретического результата, который хотелось бы получить. Как ни парадоксально это прозвучит, эксперты «слишком хорошо друг друга понимают». Ведя разговор о стратегии модернизации, можно ссылаться на целый спектр концепций, являющихся общим достоянием социально-философской мысли. Но когда тема, долгое время обсуждавшаяся в экспертных кругах, становится частью более широкого общественного мнения, вскрывается и некоторая условность внутринаучных соглашений по поводу интерпретации отдельных понятий, и недостаток общественного понимания специфики, целей и ценностей обсуждаемого процесса. В полной мере это относится и к понятию и явлению модернизации. Их трактуют весьма по-разному, нередко смешивают с другими понятиями (в частности, с «инновационным развитием», «трансформацией общества»). А то и вовсе обесценивают как самостоятельную сущность (по принципу «ничто не ново» или же «любое прогрессивное развитие и есть модернизация»).





Разумеется, едва ли следует «принимать на веру» модернизацию как императив и нисколько в нем не сомневаться. Но справедливо и то, что сомнения относительно понятия модернизации и способов его употребления, сложившиеся внутри экспертного сообщества, транслируясь в широкое общественное сознание, дают эффект недоумения и даже неприятия. Модернизация, когда о ней заявляют как о лозунге, должна нести мобилизирующую функцию, координировать общественные силы для достижения четко сформулированных целей. Но когда существует непонимание либо превратное толкование, о мобилизации говорить сложно. Альтернативный путь – это общественный консенсус по части модернизации, исходящий из понимания необходимости и неизбежности перемен. Такого рода консенсус сродни как раз идее «прагматической», т. е. рационально принятой, веры, которая принадлежит перу американского философа Ч. Пирса. Но в этой связи тем более очевидна потребность в широком диалоге о целях и критериях модернизации, в котором должны принять участие и государство, и наука, и система образования, и бизнес, и общественные организации.

Есть все основания отнести модернизацию к числу тех сущностных факторов общественного бытия, которые обретают актуальность и оказывают реальное воздействие на социокультурные процессы намного «чаще», чем становятся предметом широкого обсуждения. Модернизацию, очевидно, не стоит понимать просто как отдельно взятое историческое событие или серию событий. Скорее она представляет собой особое качество или общую цель этих событий. Модернизация «работает», даже когда о ней не говорят напрямую, она может рассматриваться как имманентный признак восходящего цивилизационного процесса.

В своей известной работе «Модерн – незавершенный проект» немецкий философ Юрген Хабермас говорит о том, что ценность «модерна» как антитезы «традиционному», «древнему» впервые артикулируется еще в риторике христианской церкви V века н. э. С той поры идея модерна, в которой заключены взаимодополнительные смыслы – «обновления», т. е. преодоления старого, и «осовременивания», т. е. приведения в соответствие насущным потребностям сегодняшнего дня, – с высокой периодичностью придавала динамизм европейской культуре.

Можно говорить о множестве отдельных фактов модернизаций:

глобальных (таких, как прокатившиеся по всему западному миру аграрная, а затем индустриальная революция) и локальных (как петровские реформы в России); преимущественно косметических (таких, как реформы Мэйдзи в Японии XIX века) и глубинных, приведших к формированию нового социальДоклады и лекции но-экономического уклада (социалистическая революция в Российской Империи и ряде других государств); успешных (индустриальный рывок Китая и государств Юго-Восточной Азии в последней четверти ХХ века) и неудачных («перестройка» и «ускорение» в Советском Союзе).

Уже в 1950–60-е гг. ХХ века в Советском Союзе были заложены основы современного инновационного потенциала в освоении космоса, в авиастроении, атомной промышленности, ракетостроении, в производстве подводных лодок, многих других видов вооружений. Международный резонанс этих достижений был настолько велик, что в ряде передовых государств мира активно стали учить русский язык в ожидании будущего «советского чуда».

В начале 1970-х годов в советской науке была предпринята грандиозная по своим масштабам попытка собрать лучшие умы страны и, опираясь на науку, путем мозгового штурма найти на основе НТП выход для преодоления застойных явлений. Началась работа над Комплексной программой НТП на 20 лет. В ходе разработки этой программы была проделана большая аналитическая работа, которая помогла решить многие междисциплинарные проблемы научно-технического развития.

Однако главный вывод был неутешительным: вследствие невосприимчивости существующей в то время экономической системы к достижениям НТП, из-за отсутствия конкуренции отечественных производителей на внутреннем и мировом рынках в условиях дефицита, по причине стагнации консервативноидеалогизированной системы управления отставание оказалось неизбежным.

Страна медленно скатывалась к экономическому кризису, который впервые проявился во второй половине 1980-х годов в форме массового обрушения коэффициента использования производственных мощностей во многих технологически не связанных между собой сферах деятельности, а вскоре развился в экономическую и политическую депрессию, завершившуюся распадом СССР.

Общей чертой всех этих и многих других примеров является то, что, во-первых, необходимость обновления выступает объективной предпосылкой любой модернизации; во-вторых, следует подчеркнуть, столь важно чувствовать ритм времени («спонтанно обновляющейся актуальности духа времени» – в соответствии с формулой Ю. Хабермаса)3 и целенаправленно формировать потребность в обновлении, опирающуюся на самосознание и ответственность человека, лидирующей социальной группы или общества в целом как носителей культуры и ценностей новой эпохи. В этом плане все модернизации хотя и строятся на различной технологической базе, имеют много общего с точки зрения их мировоззренческого, социально-психологического и организационного оформления.

Модернизация на постсоветском пространстве – это не просто совершенствование тех или иных компонентов общества, а его широкомасштабное динамичное преобразование, которое подчиняется законам взаимообусловленности и синергии своих подсистем. Перед ней стоит по-особому амбициозная задача: найти способ, чтобы синтезировать эффективность управленческой вертикали и взращивание низовой инициативы, формальные критерии социально-экономического прогресса и стохастику инновационного творчества, «сухие цифры» целевых показателей и свободу предпринимательской активности.

Принципы модернизации в полной мере реализуются там и тогда, где совершенствование экономических процессов и коммуникаций приводит к прогрессивному изменению форм социальной общности, укреплению достоХабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопр. философии. 1992. № 4. С. 41.

А.А. Лазаревич. Философия в постсоветском обществе...

инства личности, расширению возможностей ее самореализации, повышению качества жизни в целом. Этому должны соответствовать особые требования, предъявляемые к субъекту этих процессов – «модернизированному человеку». Планомерная подготовка молодых людей к жизни в условиях высокотехнологичного информационного общества – одна из важнейших задач системы образования, а ее ценностно-мировоззренческая, теоретико-методологическая поддержка «лежит на плечах» гуманитарной науки, прежде всего – философской.

Важная особенность социальной модернизации, о которой нельзя не упомянуть, – это ее противоречивые взаимоотношения с культурно-цивилизационной матрицей модерна. Большинство постсоветских обществ демонстрирует сложную композицию черт доиндустриального, индустриального и формирующегося постиндустриального уклада. Однако едва ли можно поспорить с тем, что в основе своей они представляют собой примеры реализации матрицы модерна на местной экономической и культурной почве.

Модернизация здесь – не столько путь к состоянию модерна, сколько стремление его превзойти. Однако это не означает, что за словом «модернизация»

скрывается «постмодернизация» в инглегартовском понимании. Мы видим здесь сложный комплекс социальных практик как догоняющего, так и опережающего характера, черт западного и восточного, «либерального» и «консервативного» типов модернизации.

По сути, этот комплекс не имеет решения в пределах одной социальной доктрины и даже одного типа научной или политико-экономической рациональности. Сложности явления должна отвечать достаточно гибкая и высокоэвристичная теория. Адекватный ресурс методологической гибкости для нее может предоставить только философское знание.

О значении философии для общества

Философия относится к изначальному типу рационального освоения мира и в этом смысле составляет предысторию науки, ее концептуально-методологический фундамент, способ самосознания и утверждения. Вся история науки свидетельствует о тесной и плодотворной ее связи с философским мышлением, выступающим неотъемлемым элементом познания мира, научного творчества и поиска истины. Наука, таким образом, сама указывает на ценность и значимость философского метода как интегрального способа формирования представлений о мире, его познания. В этом смысле вполне надуманными являются дискуссии о противопоставлении ценностей философии и науки, поляризации их сфер социальной активности.

Самодостаточность философии не в том, что она имеет свой собственный предмет исследования, свой понятийно-категориальный аппарат, свои закономерности развития. О состоятельности и исключительной важности философии скорее нужно судить по фактической неспособности других форм духовно-культурной практики целостно ассимилировать накопленный человеческий опыт и выходить – это следует особо подчеркнуть – за его пределы.

Философию нередко обвиняли в «оторванности от жизни», принципиальной и притом специально подчеркиваемой внепрактичности. Однако это далеко не всегда так. Философское знание по традиции сотрудничает с конкретно-научным знанием и даже знанием вненаучным, практико-рецептурным, когда последние сталкиваются с методологической неопределенностью 130 Доклады и лекции («какой результат нам нужен?»; «каким путем его достичь?») либо встают перед моральными дилеммами («имеем ли мы право на?..»). Для поиска выхода из этих дилемм у нас есть и инструментарий системного анализа и моделирования, и метод отнесения к ценности, и опора на тысячелетний опыт социума, кристаллизованный в национальных традициях и общечеловеческой культуре, что позволяет выстраивать и укреплять особые «духовные мосты»

между ценностями надындивидуального порядка – гуманистическим мировоззрением, нравственно-этическими идеалами, осознанными целями общественного развития – и сознанием каждого отдельного человека.

«Инновационное развитие современной науки основывается на преодолении дисциплинарных рамок, на сотрудничестве специалистов различного профиля, теоретиков и практиков, – пишет академик НАН Беларуси, философ Д.И. Широканов. – Когда заходит речь о поиске концептуальной “площадки”, на которой все участники этого диалога могут встретиться на условиях равноправия, взаимопонимания, то взор вольно или невольно обращается к философскому знанию – историческому источнику и понятийному базису всех современных дисциплин. Более того, именно философия позволяет вести понятийно выверенный, рациональный разговор о целях научно-технического прогресса, о нравственных, эстетических идеалах и ценностях общественного развития, о месте человека – не только его разума, но и его эмоций, верований, воли, – в системе современных знаний и технологий»4.

Наличие обозначенного арсенала позволяет выделить, в частности, следующие задачи, стоящие перед философией в постсоветских обществах.

– Обоснование новых направлений научно-технологического развития по модели междисциплинарного синтеза (вектор интеграции наук) и трансдисциплинарной организации научного процесса (вектор развития «наукопрактики»).

– Стратегические планирование ключевых направлений инновационной политики, проектирование инновационных сред и инфраструктур, в особенности там, где стоит задача интеграции инженерно-технической и гуманитарной рациональности, в дисциплинах, концентрирующихся вокруг фигуры человека и множества изменений его бытия – логико-когнитивных, психологических, духовных, медико-биологических и др.

– Формирование гуманитарной культуры личности – субъекта креативного класса и основного проводника экономики знаний. Социализация научных знаний и технологий – методические разработки для информационно-образовательной работы, популярных изданий, тренингов для различных категорий людей, направленных на планомерную подготовку к жизни в условиях высокотехнологичного информационного общества. В фокусе здесь и те, кто только начинает жить, и пожилые люди, которым новая техника и технологии могут помочь творчески реализовать себя, и люди с ограниченными возможностями, для которых тем самым открывается новая полнота жизни.

– Совершенствование и внедрение в общественную жизнь механизмов «практической философии» в сфере управления коммуникациями, прикладной конфликтологии, образовательно-воспитательной деятельности, коррекционной работы, предупреждения и преодоления социальных девиаций, работы с пожилыми людьми и гражданами, нуждающимися в особой социальной защите и др.

Широканов Д.И. Обретение смысла, или О судьбах академической философии // Веды.

2012. № 20. С. 6.

А.А. Лазаревич. Философия в постсоветском обществе...

– Преодоление негативных эффектов модернизации, таких как детрадиционализация культуры и дегуманизация мировоззрения, атомизация социальных субъектов, политико-религиозная радикализация, отчужденность и безразличие, а также другие черты, характерные для одномерного общества и одномерного человека.

– Осуществление многоаспектной экспертизы (нравственной, семиологической, эстетической, культурологической, религиоведческой) важнейших направлений и форм общественного и культурного развития, массовых коммуникаций; мониторинг общественного мнения и настроений в обоих важнейших изменениях общественного пространства: «традиционном» и электронно-сетевом.

– Деятельность в сфере методологии обеспечения гуманитарной безопасности государства и региона как интегральной характеристики общественного сознания и социальных отношений, своего рода «культурного иммунитета», позволяющего со сравнительно небольшими издержками преодолевать общественные кризисы. Гуманитарную безопасность следует рассматривать как сверхаддитивную сумму элементов, обозначающих факторы риска: информационная, духовно-идеологическая, социально-демографическая, социально-экологическая безопасность.

– Разработка стратегии и механизмов осуществления политики межгосударственной интеграции, включая согласование векторов (континентальный европейский, евразийский, региональный и др.) и каналов реализации (политико-экономическое, научно-образовательное, культурное сотрудничество, формирование трансграничных информационно-ценностных пространств, общая политика исторической памяти и др.).

– Функция, которую можно обозначить словами «включение в глобальную систему страновых имиджей» – позиционирование национального государства не только как экономического агента, но и как субъекта глобальной истории и культуры (последнее, в свою очередь, является важной предпосылкой субъектности геополитической).

Все эти задачи нашли отражение в современной стратегии деятельности и развития Института философии НАН Беларуси. Эта стратегия прокладывается в особом «трехмерном пространстве». Его измерения – это, во-первых, европейские и мировые тенденции актуальных философских исследований;

во-вторых, нуждающиеся в теоретическом решении проблемы социокультурного развития белорусского общества; в-третьих, приоритеты, связанные с повышением междисциплинарной и научно-практической значимости философских разработок. Одной из наших задач является тесное взаимодействие с органами государственной власти, с реальным сектором в деле экспертно-методологического обеспечения административной и хозяйственной деятельности, общественного информирования, кадровой работы. Другая задача – взаимодействие с исследовательскими учреждениями естественнонаучного и технического профиля в сфере научной эвристики, методологии научного поиска, синтеза гетерогенных исследовательских программ и процедур в интересах конвергентных человекомерных научно-технологических инициатив. Трудно не согласиться с В.Г. Гороховым, который отмечает, что «бурный прогресс конвергентных технологий ставит по-новому многие старые философские проблемы и выдвигает на первый план целый ряд методологических, социальных, когнитивных и т. п. вопросов, решение которых требует высокого философского уровня, т. е. должно проводиться с участием профессионалов в этой области. И сама философия не может существовать 132 Доклады и лекции без активного взаимодействия с развивающейся наукой. Поэтому философы, особенно философы науки и техники, обязаны в тесной кооперации и диалоге с учеными-специалистами осмысливать вновь возникающие философские проблемы в научно-технической сфере»5.

На протяжении последних десяти лет деятельность Института философии НАН Беларуси носит не только фундаментальный поисковый характер, но и развертывается в области разработки комплекса современных социально-гуманитарных технологий – интеллектуального продукта, основанного на преобразовании философско-гуманитарного знания в методологические ориентиры, рецепты и критерии эффективности практической социальной работы.

Разрабатываемые Институтом философии социально-гуманитарные технологии могут быть условно разделены на группы: исследовательские, образовательные и экспертные.

Технологии первой группы воплощаются в программах междисциплинарных исследованиий, работе методологических семинаров. Обширный пласт нашей работы составляет изучение историко-философского наследия Беларуси. Начавшись со сравнительно частных проектов, таких как издание многотомника «История философской и общественно-политической мысли Беларуси», на сегодняшний день эта работа приобрела более стереоскопичный ракурс, охватила историко-культурное, религиозное и собственнонаучное наследие, предстала как реконструкция всего комплекса интеллектуальной культуры белорусского народа в ее исторической динамике.

Вторая группа технологий нацелена на обновление содержания и методов философско-гуманитарного образования, а также распространение актуальных философских и методологических знаний в парадигме «образования через всю жизнь». Сотрудниками института разработано немало учебных пособий и курсов. За последние два года при институте открылись три вузовско-академических подразделения, включая перспективную кафедру-лабораторию социально-гуманитарной экспертизы в сфере науки и образования.

Под эгидой института плодотворно разрабатываются вопросы методологии научного познания, техники и психологии инноваций. В 2012 году создано специальное научно-практическое подразделение – Центр управления знаниями и компетенциями, специалисты которого решают задачи создания поисково-творческой среды на предприятиях, перспективного управления профессиональным развитием работников.

Наконец, технологии экспертной группы реализуются через разработки в области обеспечения гуманитарной безопасности, которые востребованы в университетской практике, в деятельности ряда министерств и ведомств.

заключение Подводя итог, хотелось бы еще раз отметить, что модернизация в философско-гуманитарном ключе предстает как комплексная программа обновления всех структурных компонентов общества, предполагающая системные качественные изменения в научно-технической и культурно-образовательной политике, в организации производства и системе управления, в общественном сознании и образе жизни людей. Особое значение в этом процессе имеют два фактора – творчество (новации) и механизм востребованности и соКонвергенция биологических, информационных, нано- и когнитивных технологий: вызов философии. Материалы круглого стола // Вопр. философии. 2012. № 12. С. 12.

А.А. Лазаревич. Философия в постсоветском обществе...

циализации его результатов. Для реализации их потенциала нам необходимо сформировать особую креативную среду в обществе, задействовав энергию молодежи и опыт людей старшего поколения, знания специалистов, потенциал науки и гуманитарного образования.

В осуществлении данной модернизационной стратегии ключевое значение будет иметь новое научное знание, что особым образом актуализирует роль фундаментальной науки. Мир будущего – это высокотехнологичный мир. Реализовывать повестку модернизации в таком мире без развитой научной и гуманитарно-культурной базы попросту невозможно.

Образно говоря, на горизонте современной философии и гуманитарной науки в целом возникает новая грандиозная задача, огромная неисследованная земля. Условно обозначим ее как проект «Нового Просвещения». Его цель – возродить просветительские идеалы прошлых веков на базе нового прочтения гуманизма, идеала гармоничной креативной личности, ценностей экологического сознания и системно-синергетического взгляда на мир. Эту задачу можно обозначить и более простыми словами.

Прежде всего сделать все, чтобы заново научить современного человека мыслить. Не «соображать» и «подсчитывать», а именно мыслить. Мыслить не штампами, не по фиксированному алгоритму, а через понимание процессов и явлений, выстраивание собственного отношения к ним.

Мыслить не «вообще», а современно, критически, с нацеленностью на то, чтобы улучшить жизнь – свою, своих близких, своего государства, всего человечества. Мыслить не как абстрактная особь человеческого вида, а как гражданин своей страны, наследник и носитель национальной культуры, учитель и воспитатель для своих детей – какими мы хотим их видеть.

В этом и результируется роль философии как носителя национальной и общечеловеческой культуры, посредника в диалоге цивилизаций, государств, поколений и эпох.

Список литературы

Источник и символ самосознания культуры / Отв. ред. А.А. Лазаревич. Минск:

Беларуская навука, 2011. 380 с.

Конвергенция биологических, информационных, нано- и когнитивных технологий: вызов философии. Материалы круглого стола / В.А. Лекторский, Б.И. Пружинин, И.Ю. Алексеева, В.И. Аршинов, В.Г. Горохов, Д.И. Дубровский, Л.П. Киященко, П.Д. Тищенко // Вопр. философии. 2012. № 12. С. 3–23.

Наш философский дом (Институт философии РАН) / Отв. ред. М.Н. Громов. М.:

Прогресс-Традиция, 2009. 528 с.

Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект / Пер. с нем. А.Б. Григорьева // Вопр. философии. 1992. № 4. С. 40–52.

Широканов Д.И. Обретение смысла, или О судьбах академической философии // Веды. 2012. № 20. С. 6.

–  –  –

Director of the Institute of philosophy of the NAS of Belarus, PhD. 220072, Surganova Str. 1/2.

Minsk, Republic of Belarus. E-mail: a.a.lazarevich@gmail.com 134 Доклады и лекции Within the post-Soviet space there remain three possible ways for the development of philosophy, i.e. conserving the national academic schools with their typical modes of reflection, transforming the philosophical process in order to adapt it to the specific tasks of social practice (not only to ‘substantiate’, ‘understand’, but above all to ‘assess’ and ‘predict’), finally, promoting the practical utility of philosophical knowledge and even making it a commercially sound undertaking. In the present paper, the author gives the examples for the implementation of each of the aforementioned strategies in continental and Anglo-American philosophy and compares their situation with that in Belorussia. He then brings into consideration the functions of philosophy in relation to the processes of social modernization, which from a philosophical perspective appears to be a comprehensive programme of renovation of all structural elements of the society involving systematic, qualitative change in the politics of science and technology as well as that of culture and education, in industrial engineering and control systems, in public conscience and the way of life. What is further suggested is that contemporary philosophy and humanities in general are faced with an unconventional task tentatively labelled here as the project of a New Enlightenment. The aim of such a project would be to restore the enlightenment ideals of past centuries combined with a new understanding of humanism and creative personality, with the values of ecological conscience and synergetic view of the world.

Keywords: post-Soviet philosophy, national school of philosophy, national culture, social modernization, social-humanitarian technology, ‘new enlightenment’

References

Gromov, M. (ed.) Nash filosofsky dom [Our Philosophical Home. The Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences). Moscow: Progress-Traditsiya Publ., 2009.

528 pp. (In Russian) Habermas, J. “Modern – nezavershenny proekt” [Modernity: An Unfinished Project], trans. by A.B. Grigorieva, Voprosy filosofii, 1992, no 4, pp. 40–52. (In Russian) Lazarevich, A. (ed.) Istochnik i simvol samosoznaniya kultury [The Source and Symbol of Self-Consciousness of Culture]. Minsk: Belaruskaya Navuka Publ., 2011. 380 pp.

(In Russian) Lektorsky, V., Pruzhinin, B., Alexeeva, I. et al. “Konvergentsiya biologicheskikh, informatsionnykh, nano- I kognitivnykh technology: vyzov filosofii. Materialy kruglogo stola” [Convergence of Biological, Information, Nano- and Cognitive Technologies: Challenge of Philosophy. Materials of the Round Table], Voprosy filosofii, 2012, no 12, pp.

3–21. (In Russian) Shirokanov, D. “Obretenie smysla ili o sudbakh akademicheskoy filosofii” [Finding Meaning, or About the Fate of Academic Pphilosophy], Vedy, 2012, no 20, p. 6. (In Russian) Философский журнал The Philosophy Journal

2015. Т. 8. № 4. С. 135–149 2015, vol. 8, no 4, pp. 135–149 УДК 17.023.36

–  –  –

Павлов-Пинус Константин Александрович – кандидат философских наук, старший научный сотрудник. Институт философии РАН. 109240, Российская Федерация, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1; e-mail: pavlov-koal@ya.ru Целью данной статьи является рассмотрение вопроса о соотношении национального уровня философской мысли с соответствующим мировым уровнем. Критерии успешности анализируются в контексте понятий кросс-культурных сетей, «европейскости» и перевода. Автором обсуждается тезис, согласно которому мировая культурная значимость определяется не столько силой воздействия на чужие культуры, сколько способностью формировать на национальной почве умение слышать, различать и понимать мировое разнообразие инокультурных событий и транслировать это умение последующим поколениям. Теоретическое основание понимания «мировости» коренится в культурной специфике трактовки понятия всеобщости, благодаря чему оказывается правомерным говорить о логике (данной) культуры, а силу ее философско-логических средств понимать как меру мировой значимости. Последнее обстоятельство иллюстрируется выводами Э. Гуссерля и Г.В.Ф. Гегеля относительно мировой значимости европейской культуры, согласно которым европейский образ жизни и мысли, определенным образом истолкованный, является логически неизбежным итоговым общим знаменателем мировой истории.

Основанием такого рода вывода является концептуальное, а не «географическое» понимание «европейскости». С философско-концептуальной точки зрения «европейскость» следует понимать как место встречи и особую форму сосуществования национальных культур, чем, по сути дела, и является «европейская культура» как в историческом плане, так и в смысле современного состояния сообществ, участвующих в ее формировании.

При таком понимании проблема «перевода» приобретает ключевое значение, поскольку именно перевод оказывается онтологически значимой процедурой, лежащей в условиях возможности образования «мировых контекстов» во всей их исторической динамичности.

Ключевые слова: перевод, европейскость, мировой контекст, кросс-культурные сети, логика культуры

–  –  –

Тема соотношения отечественной мысли с контекстом мирового философствования довольно часто поднимается в российских философских кругах. Думается, что и самый этот факт, и способ постановки подобной проблемы уже являются поводом для размышления. Не исключено, что таким образом сказывается высокая степень неуверенности российских философов в самих себе и своем деле, что, в свою очередь, говорит об отсутствии внутренних критериев успешности философской работы, которые могли бы разделяться большинством русскоязычного философского сообщества. Порой даже складывается впечатление, что на практике основным критерием значимости исследовательской работы оказывается либо признание за рубежом, либо наличие широкого публичного интереса. Такое невозможно себе представить в отношении оценки работы, например, российских математиков – до всяких похвал из заграницы и тем более помимо какой-либо публичной реакции они точно знают, что хорошо, а что посредственно.

Конечно, оба утверждения верны не безусловно. Скажем, значимый математический результат попадает в историю математики только после его утверждения всеми самыми авторитетными специалистами, существующими на данный момент в мире. С философией, разумеется, дела обстоят еще сложнее в силу ее гуманитарного своеобразия. Именно поэтому хотелось бы несколько подробнее обсудить ряд важных моментов. Что же такое «мировые контексты», в которых совершается философствование, как и зачем нужно (и всегда ли нужно) в них вписываться? Каковы критерии успешности тех интеллектуальных и культурных предприятий, которые глубинным образом укоренены в национальных языках? Какова «логика измерения» чужого своим и своего – чужим? Начнем с некоторых наблюдений.

Свою известную работу «Тождественное и иное» Винсент Декомб предваряет семистраничным введением, озаглавленным «Философия во Франции», прямо направленным на то, чтобы указать на неустранимую условность и размытость словосочетания «французская философия». По слову Декомба, французская философия середины ХХ века представляет собой взлет и конкурентную борьбу двух основных философских поколений: поколения 1930х, выросшего на основе комментаторской работы и радикального осмысления Гегеля, Гуссерля и Хайдеггера (т. н. поколения «трех Н» – Hegel, Husserl, Heidegger), и поколения 1960-х, сделавшего своим теоретическим и идейным ориентиром трех других немецкоязычных мыслителей – Маркса, Ницше и Фрейда. Из этой борьбы «немцев» с «немцами» – средствами французского языка и соответствующего культурного инструментария – выросла вполне самостоятельная и самобытная национальная философия, известная ныне в мировом контексте в качестве «современной французской». Напрашивается, стало быть, вопрос: может быть, мировой уровень философствования и его первоистоки надо искать в другом месте, например у немцев, раз уж благодаря им у других народов возникает возможность создания собственной философии?

Заглянем в книгу Витторио Хёсле «Краткая история немецкой философии». Книга открывается предложением-вопросом: «Существует ли история немецкой философии?»1. Дело не в том, подчеркивает Хёсле, что можно поставить под сомнение существование отдельно взятых крупных фигур, а в Hsle V. Eine kurze Geschichte der deutschen Philosophie. Mnchen, 2013. S. 8.

К.А. Павлов-Пинус. Кросс-культурная жизнь философии...

том, что нет очевидных оснований считать, что известные немецкие формы философствования могут быть связаны в некую замкнутую, автономную целостность, детерминированную исключительно внутренней проблематикой и чисто немецкой же логикой ее развития. Хёсле утверждает, что так считать однозначно неверно и что история философии обретает свою целостность только в форме (как минимум) общеевропейской истории мысли, целиком сплетенной из взаимных влияний и кросс-культурных дискуссий.

Некоторые российские исследователи и вовсе настаивают на очевидности такого понимания европейской культурной истории. Н.С. Автономова в книге «Открытая структура: Якобсон – Бахтин – Лотман – Гаспаров» пишет: «Каждая из нынешних развитых европейских философий (и европейских языков) складывалась в процессе проработки концептуального опыта другого – перевода священных текстов, классических философских текстов, расшифровки и истолкования – как условий непосредственного, соседского и более глубокого, духовного и культурного взаимодействия… То, что все современные европейские философии складывались под влиянием друг друга и в результате огромной переводческой, комментаторской и истолковательской работы – самоочевидно»2.

Примеры такого рода можно множить, но дело, разумеется, не в их количестве, а в тех выводах, которые отсюда следует извлечь. Первым делом можно заметить, что Россия отнюдь не оригинальна в этих своих исканиях и сомнениях по поводу самобытности русскоязычной философии. По всей видимости, озадаченность генеалогией и археологией собственных культурных достижений имманентно присуща европейской культуре, начиная еще со времен греческих. Ведь здесь – и это будет еще один пример – можно вспомнить и явную исследовательскую активность самих греков в отношении происхождения своих наук и ремесел, вследствие чего подобную озадаченность вообще можно было бы считать «парадигмальной» для философского самопонимания. Анализ мифических домыслов (созданных, между прочим, частично самими же греками) и правдоподобных гипотез, связанных с интересом греков к вопросу происхождения и легитимации своих достижений, можно найти, например, в работах Л.Я. Жмудя3.

Сделаем еще одно наблюдение, почти тривиальное и как будто беспроблемное. Основным претендентом на роль «мирового контекста», мерками которого хотела бы мерить свои достижения российская мысль, является контекст истории европейской мысли (частью и продолжением которой без особых натяжек можно назвать историю североамериканской мысли). Причем именно западноевропейской, поскольку именно там, на «Западе» и в «Америке», сосредоточены наиболее престижные (с точки зрения интеллектуальных акцентов, расставляемых российскими учеными) научно-исследовательские центры. Оставим в стороне «само собой разумеемость» этой точки зрения и постараемся усмотреть меру истинности (и, соответственно, меру условности и неточности) этого утверждения. Для этого нам придется проделать работу по расшифровке понятия «европейскости» и «западности».

Разумеется, «Европа» и «мир» – это не одно и то же, если Европу и мир мыслить чисто географически. Однако тут есть одна важная хитрость «мирового» (европейского?) разума: дело в том, что «мировость» мирового контекста философствования следует понимать скорее феноменологически, а не Автономова Н.С. Открытая структура: Якобсон – Бахтин – Лотман – Гаспаров. М.; СПб.,

2014. С. 428.

См.: Жмудь Л.Я. Пифагор и его школа. Л., 1990.

138 Доклады и лекции географически, т. е. в терминах горизонтов, открывающих пространство разворачивания европейской культуры, из которой определенным образом виден мир-как-целое. И не просто «виден», а схвачен ей, охвачен или даже захвачен.

Эта культурологическая хитрость европейского разума отнюдь не безобидна.

К ее далеко идущим социально-политическим последствиям можно отнести тот факт, что Гегель, а вслед за ним и Гуссерль, видели в «европейскости», ни много ни мало, итоговый общий знаменатель мировой истории, финальное состояние мирового процесса4. А это уже сообщает нам нечто существенное о связи философских концептов, специфически отражающих целостность такой абстрактной вещи, как «бытие» (понятого по-европейски), с культурными и социальными реалиями, напрямую устремленными в политическое измерение человеческого общежития.

Итак, если заимствовать идею «европейскости» из логики формирования историко-культурных концептов, а не из географии или современной геополитики, смысл этого понятия ощутимо меняется. Но такого рода изменение в значительной степени неизбежно. В данном случае обоснованием возможности сужения понятия мирового контекста до «европейского» является то неоспоримое обстоятельство, что мир-как-целое – подчеркну еще раз – никогда не есть «сам по себе» и никогда не дан в таком натурализованном виде. Целостность мира всегда дана в какой-то определенной дискурсивной (концептуальной) перспективе. И, скажем, географическая перспектива является лишь одной из таких дискурсивных перспектив, смысловых ресурсов которой совершенно недостаточно для того, чтобы тематизировать мир как целое во всем его разнообразии. Обратим теперь внимание: эти же самые рассуждения являются обоснованием того обстоятельства, что мир-как-целое можно видеть по-разному. Особость европейского видения «мира» говорит о том, что у этого взгляда существуют конкурирующие альтернативы, и это ни в коем случае нельзя упускать из виду.

Но даже если мы постараемся учесть все эти уточнения и сомнения, основной вопрос останется открытым и примет следующую форму. Каков способ существования этого «мирового», понятого «по-европейски», философского контекста? Что значит быть вписанным в него? И почему все-таки именно «по-европейски»? Не связано ли это, например, с тем, что «быть вписанным в контекст китайской культуры» и «быть вписанным в контекст европейской культуры» – это две совершенно разные установки, несущие в себе пропасть различия исходных мотиваций, критериев успешности и т. п.? Имеет ли смысл слышать во всех этих явных и неявных поворотах мысли, в частности, призыв к необходимости обоснования того или иного культурного выбора?

Начнем с того, как, на наш взгляд, не следует понимать контекст философствования, задаваемый «европейской культурой». Думается, во-первых, что нет никакого устойчивого во времени и уж тем более надвременного контекста, заранее наполненного неким содержанием, задающего нечто вроде эталонного мирового уровня (как если бы он однажды был задан и содержательно наполнен греками или, скажем, римлянами). Безусловно, имеются общепризнанные – образцовые – философские тексты, в которых этот контекст так или иначе сказывается; вопрос только в том, что отнюдь не ясно, как «измерять» этими образцами философичности современные формы филоТакая точка зрения характерна не только в перспективном, но и в ретроспективном взгляде на исторические процессы, о чем упоминает К. Ясперс в книге «Истоки истории и ее цель»: «Всемирная история была историей Запада», – говорит он, со ссылкой на немецкого историка Л. фон Ранке (Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 30).

К.А. Павлов-Пинус. Кросс-культурная жизнь философии...

софствования (как непосредственно не ясно, почему именно эти, а не другие тексты считать образцовыми). Очевидно, что ни анализ и комментирование образцовых текстов, ни, тем более, простое изложение «мыслей автора» еще не делают речь комментатора философской; далеко не всякое, даже и вполне добротное историко-философское исследование автоматически становится еще и собственно философским (а тем более равновеликим оригиналу в философском отношении). А в чем тогда тут дело? Если не «содержание» и не «суть учений» образцовых философских текстов, то что же именно формирует высоту уровня философствования и, соответственно, задает определенность «мировому» контексту?

Одной фразой на этот вопрос не ответить, здесь требуется постепенное углубление в проблему. В первую очередь стоит заметить, что, говоря о контексте или пространстве философствования, главным образом имеют в виду ситуации особого рода вопрошания, уходящие корнями в греческую культуру софистов и философов, когда те или иные проблемы, ставшие своимидля-одних, опознаются как проблемы, становящиеся своими-для-других, благодаря чему начинают формироваться межпоколенческие, кросс-культурные и проч. сети соответствующих исследовательских практик, нацеленных на формирование новых форм понимания и самопонимания. Как же тогда следует мыслить «встроенность» в эти кросс-культурные сети? Часто можно услышать ответ, что встраивание в этот контекст имеет форму подключения к диалогу, и во многом это верно. Однако «диалог» можно понимать очень по-разному. Понимая, например, диалог как беседу, как действительное обсуждение, происходящее в реальном времени, нам пришлось бы включить в рассмотрение и все разнообразие тех исторически случайных обстоятельств, которые всегда сопутствуют – а чаще даже препятствуют – такого рода событиям встречи (второстепенные, в конечном итоге, коммуникативные удачи и неудачи, психологические особенности тех персонажей, которые оказались вовлеченными в ситуацию кросс-культурного диалога, веяния капризов интеллектуальной моды, мнения временных и порой случайных властителей дум, и т. п.). Однако включение в «диалог» можно понять и более основательно, т. е. философско-логически, в горизонте аналитики смысловых (логических, метафизических и языковых) первооснов сталкивающихся метафизических миров. Стало быть, в первую очередь, здесь нужно говорить об особенностях переноса, перевода (той или иной) философской проблематики на почву «родного» (домашнего, индивидуального) языка и в контекст соответствующих домашних миров. А перевод всегда предполагает определенную трансформацию, переосмысление или даже радикальное как-бы-заново осмысление исследуемой проблематики, что и происходит тогда, когда речь заходит о кросс-культурных приключениях философских идей. Осуществление такого вот перевода, на мой взгляд, куда важнее, чем «обратная связь», т. е. чем достижение того уровня философствования, когда имеет место непосредственное обратное влияние на источник заимствования.

Разумеется, культурную значимость можно оценивать в терминах обратного влияния и рассматривать ее в плане сиюминутных реакций и (быть может, очень кратковременных) благожелательных оценок современных представителей «мировых» экспертных сообществ. А можно вновь попытаться сосредоточиться на гораздо менее явных, но более фундаментальных аспектах культурной значимости, на аспектах тех глубинных трансформаций, которые может произвести некое (ино)культурное событие в логической архитектонике метафизических миров, потенциально открытых для подобной 140 Доклады и лекции встречи. В исторической действительности такого рода «встреч» может и не произойти, эта возможность может оказаться не актуализированной вследствие случайных исторических обстоятельств. Значит ли это, что мы не можем говорить о транскультурной значимости того или иного «домашнего»

культурного события? Почему-то этот тезис вызывает сильное недоверие.

Думается, ни констатации наличия (или отсутствия) непосредственных, фактически фиксируемых в истории событий «обратного воздействия», ни диалоги между реальными историческими персонажами, представляющими свою эпоху, свою культуру, не могут выступать единственно верным критерием мировой значимости того или иного «домашнего культурного события».

Национальные культуры способны нести собственную, внутреннюю логику своей значимости.

В этом месте сразу же можно предвосхитить очевидное возражение карикатурного характера: но тогда в пределе, в качестве логического курьеза можно утверждать, что любая туземная культура автоматически значима в мировом масштабе (для этнологов, языковедов и прочих ученых представителей мирового сообщества) – только вот она ничего не знает об этом. Разве такого мирового влияния ждет от своих результатов отечественное ученое сообщество? Разумеется, нет. Но если уж использовать этот карикатурный пример, то на его же языке следовало бы сформулировать и соответствующее контрвозражение. Верным следовало бы считать как раз обратное утверждение, поменяв местами роль «туземцев» и «культуры влияния». Да, туземцы могут не иметь ни малейшего понятия ни о том, что они являются предметом «всемирного» исследования ученых, ни о том, каковы будут (метафизические, логические, политические и т. п.) плоды реального столкновения с чужой культурой. Однако эти последствия должны уметь понимать сами носители тех культур, которых можно было бы назвать «культурами влияния» – их культурного ресурса должно хватать на то, чтобы они умели просчитывать этот момент «логически», т. е. в рамках соответствующей их образу мысли логики культуры. Туземцы не обязаны знать, скажем, что захоронения ядерных отходов на их территориях несет смертельную опасность – это должны знать представители «культуры влияния». Подлинная значимость и сила национальных культур определяется скорее логикой кросс-культурных (потенциальных) воздействий, способной предвидеть свои собственные следствия, а вовсе не только голой эмпирикой культурных пересечений и геополитических столкновений, лишь ретроспективно дающих материал для своей оценки.

О международной рецепции и «мгновенных оценках»:

все ли золото, что блестит?

Как правило, однако, говоря о вписанности в мировой контекст, имеют в виду именно ситуацию непосредственного «обратного воздействия» на соответствующие «культуры влияния». И такая постановка вопроса во многом кажется оправданной благодаря наличию блистательных примеров, обнаруживаемых на разнообразных национальных почвах. Выше уже приводились соответствующие примеры из истории немецкой и французской мысли.

И если говорить о России, то богатейшим источником такого вот «обратного воздействия» остается период, берущий начало в середине XIХ века и заканчивающийся первой третью ХХ в. Мы окунемся на минуту в это наше историческое прошлое с одной целью: чтобы уловить некий момент несовпаК.А. Павлов-Пинус. Кросс-культурная жизнь философии...

дения с нынешними ожиданиями «мировой» оценки того, что можно было бы назвать нашей философской историей. Именно поэтому, говоря об отечественном философствовании, будем иметь в виду далеко не только тех, кто принадлежал к когорте профессиональных философов или же сам идентифицировал себя как «философа». Главным образом речь пойдет о том совокупном эффекте философских рефлексий и теоретических исканий, благодаря которому к концу 20-х годов прошлого столетия Россия оказалась представленной на международной арене. В первую очередь следует иметь в виду ту громадную философско-теоретическую работу, которая велась в области социально-политических рефлексий, а также сфере искусств, где полным ходом шла радикальная философская ревизия основополагающих принципов (это относится и к кругу художников, и к союзу поэтов с теоретиками формализма, и к искусству театра и кино).

Примером международной рецепции этого периода русской культуры – причем в ключе ее философского самопонимания – может послужить книга французского исследователя Жерара Коньо, целиком посвященная этому времени. Одним из лейтмотивов этой книги является неустанное подчеркивание принципиальной философичности, пронизывающей все сферы тогдашней культуры. Размышляя о русском авангарде, он настаивает: «Творческая практика русского авангарда неотделима от его теоретических изысканий. Допустимо даже свести множество его теорий к единственной концептуальной потребности просеять формы через решето идей. Эта философская озабоченность кажется главной характеристикой поисков, связывавших производство эстетических ценностей с отношениями человека и мира и, следовательно, превосходивших внутренний смысл искусства, который сводился до тех пор к изобразительности и декоративности… Рождение русского авангарда совпадает с пробуждением интереса художников к теоретической мысли, то есть потребности самоопределения в том смысле, который нужен для перестройки мира. Это значит также, что теоретический дискурс был неотделим от необходимости освободиться от западного влияния (…исходившего прежде всего от полотен французских художников)… Русским запрещалось подражать, поэтому они могли лишь творить собственные правила, собственную систему. Интерес к духу мешал им воспроизводить букву. Они должны были обрести собственный язык»5. Акцент на самобытности, между прочим, был сделан потому, что в отличие от очень спорных попыток трактовать фигуру А. Кожева как пример российского влияния на мировую мысль (ибо не очень ясно, что в философии и миропонимании А. Кожева следует приписывать его российским корням), здесь мы с полным основанием имеем возможность говорить как о самобытности, так и о значительном межкультурном воздействии, причем именно в философском ключе. Продолжая тему своеобразия культурных процессов, Ж. Коньо говорит следующим образом: «Работа “заумников” над поэтическим словом, сведенным к его минимальным составляющим, шла по примеру живописи… но художники подчинялись спонтанной логике творческого акта, тогда как поэты строили новую философию культуры, которая с тех пор должна была питать теорию искусства»6.

Это пример рецепции российского философствования об искусстве и в рамках самого искусства. Контрольный вопрос: все ли современные русскоязычные философы сами готовы воспринимать эту часть культурного наследия как философскую? Думаю, что не всегда, так же как далеко не все Коньо Ж. Искусство против масс. Эстетика и идеология модернизма. М., 2013. С. 106–107.

6 Там же. С. 111.

142 Доклады и лекции философы готовы рассматривать Галилея как первоклассного философа – поскольку он «традиционно» проходит под рубрикой «история науки», а не «история философии».

Нельзя пройти мимо темы международной значимости социально-политической мысли, звучавшей тогда на русском языке (и в соответствующих переводах на многие иностранные языки). Мысли, которая век назад понимала себя (и в России, и во всем мире) как самая значимая часть философского дела как такового. Последнее обстоятельство, возможно, наиболее ярко выразилось в афоризме Маркса о том, что философия отныне должна не столько объяснять мир, сколько действительно менять его. Заметим, кстати, что, по слову Н.И. Кареева7, именно Россия стала одной из первых стран, где отнеслись с полной серьезностью к идее создания социологии. Однако значимо, разумеется, не это, а именно специфическая слитность теоретических, социально-философских исканий с практиками освободительного движения, которая кульминировала в грандиозном эксперименте по построению общества нового типа, целиком сконструированного на «научной» основе.

Сегодня, сто лет спустя, многие оценки зарубежных мыслителей могут вызывать недоверие и даже непонимание8. Как бы то ни было – если уж говорить о казусах интеллектуального влияния России на мировое сообщество – теоретические разработки социально-политических деятелей начала ХХ в., словно бы экспериментально подтвержденные октябрьским переворотом, создали в свое время в мире такой философско-политический образ России и задали в глазах зарубежных интеллектуалов такую высокую планку нашей отечественной мысли, до которой впоследствии не суждено было подняться ни одному теоретическому социально-политическому течению, ни одной отечественной исследовательской программе. Более того, если октябрь семнадцатого года – в перспективе международной рецепции – словно бы подтверждал силу и правильность тогдашней социально-политической мысли, то провал этого эксперимента вкупе с аморфно-амбивалентным состоянием сегодняшней России словно бы подтверждают обратное – бессилие современных социально-теоретических исследований. Мы могли бы и сегодня стать интересными Западу благодаря тем жизненно важным выводам, которые можно было бы извлечь из нашего исторического провала. Однако те выводы, которые делают у нас, в лучшем случае ничем не отличаются от тех, которые извлекаются из нашей истории и без нашего участия. Немудрено поэтому, что в этом аспекте мы живем в тени нашего собственного прошлого, международная рецепция которого тогдашними современниками была очень бурная, от агрессивно-отрицательной до ослепительно-восторженной. Достаточно вспомнить, к примеру, работу К. Шмитта «Эпоха деполитизаций и нейтрализаций» 1929-го года, где он говорит следующее: «Мы, в Центральной Европе, живем sous l’il des Russes (под взглядом русских. – примеч.

пер.). Вот уже столетие, благодаря своей психологической проницательности, они видят насквозь наши великие лозунги и наши институты; их витальность достаточно велика, чтобы овладеть как оружием нашими познанием и техникой; их мужество принять рационализм и то, что ему противоположно, их мощь правоверия в добре и зле не знает преград. Они реализовали ту связь социализма и славянства, о которой еще в 1848 году Д. Кортес пророСм.: Кареев Н.И. Основы русской социологии. СПб., 1996. С. 286.

8 Впрочем, уже Г.Г. Шпет писал в 20-х годах: «Как я могу писать историю русской философии, которая если и существует, то не в виде науки, тогда как я признаю философию только как знание» (Шпет Г.Г. Очерки развития русской философии. М., 1989. С. 12).

К.А. Павлов-Пинус. Кросс-культурная жизнь философии...

чествовал как о решающем событии следующего века… Русские поймали на слове европейский XIX век, они познали его сердцевину, и сделали самые радикальные выводы из его культурных предпосылок. Мы всё время живем под оком более радикального брата, который заставляет доводить до предела практические выводы…»9.

Это все были некоторые примеры непосредственного «обратного влияния» на мировую мысль, мировое мнение. Но внешние оценки вовсе не обязаны совпадать с внутренними культурными ожиданиями. (В качестве отрезвляющего чтения после патетической выдержки из работы К. Шмитта можно было бы посоветовать перечесть «Очерки развития русской философии» Г.Г. Шпета, выдержку из которой мы приводили выше, см. сноску 8.) Нет априорных и самоочевидных причин считать зарубежную рецепцию чуть ли не главной мерой успешности интеллектуальной жизни народа, тем более, меркой его философских устремлений. Далеко не все то, что громко заявляет о себе в «мировом контексте», обладает должной глубиной. И наоборот, многие жемчужины, складывающиеся в недрах национальных культур (по самому своему смыслу не всегда способные жить «полной жизнью»

за пределами породившего их языка и национального смыслового пространства), еще только ждут от нас понимания своей межкультурной значимости;

значимости, которая не обязана иметь характер непосредственного, здесь и сейчас происходящего «внешнего» воздействия.

Вернемся теперь к теме «диалога» и «перевода», которые, как мы поняли, являются важными инструментами соотнесения домашних культур с мировыми контекстами философствования, да и всякого теоретизирования вообще. Есть подозрение, что логические структуры таких вот кросс-культурных переводов (трансляций и даже интервенций), с последующей логикой адаптации и обоснования этих освоенных на родной почве (ино)культурных достижений, имеют первостепенное отношение к тому, как можно было бы говорить о внутренних критериях успешности отечественного философствования, с оглядкой на которые как раз и можно было бы сверяться с мировым уровнем.

В этой связи, очевидно, назревает необходимость сказать несколько слов о переводческой деятельности, рассмотренной как целостный культурный пласт. Под переводом мы будем понимать не только перевод на «домашний язык» произведений художественной или философской культуры, но вообще всё то, что обеспечивает кросс-языковую мобильность в сфере идей, языка, концептов, отдельных терминов и прочих проявлений творческого духа человека. Высокая переводческая культура – это наиболее важный культурный показатель вообще. В качестве аргумента в пользу этого утверждения можно было бы предложить простой мысленный эксперимент. Вообразите себе национальную культуру, изобилующую эрудированными, мультиязычными полиглотами, знакомыми с оригиналами всех инокультурных достижений человеческой мысли, а потому не нуждающимися в развитии собственной переводческой традиции. Казалось бы, что в этом плохого? Думается, что если такой культурный феномен и возможен, то его можно было бы охарактеризовать следующим образом. Это был бы очень кратковременный феномен, отрезанный от межпоколенческих механизмов трансляции в силу своей неукорененности в национальном языке; это был бы период жизни национальной культуры, обделенный серьезным интересом к нему со стороны других культур в силу его принципиальной вторичности и несамобытности, поскольку Шмитт К. Эпоха деполитизаций и нейтрализаций // Социол. обозрение. 2001. Т. 1. № 2. С. 48.

144 Доклады и лекции самобытность всегда является результатом «пропускания» инокультурного материала через своеобразие родного языка, «домашних» форм самопонимания. Если бы можно было убедительно показать основательность наших оценок подобного мысленного экспермента, то это было бы весомым серьезным аргументом в пользу того, что переводческая культура имеет прямое отношение к теме самобытности и внутренней самостоятельности национальных культур, а не является чем-то внешним и случайным по отношению к ним. Не столько прямые и обратные транскультурные воздействия, сколько умение слышать и понимать голоса чужих культур определяют силу и «мировую»

значимость домашней культуры.

С точки зрения наших рассуждений, своеобразие переводческой деятельности как специфического культурного феномена заключается в том, что любые значимые события в этой сфере практически никак не могут иметь непосредственного «обратного» воздействия на культуру первоисточника (в особенности, если речь идет об исторически отдаленных культурных эпохах). Качественность перевода – не в международной рецепции, а в той культурной работе, которую делает перевод «у себя дома». Если и есть какие-то основания говорить о внешнем влиянии этой деятельности, то тут явно нужно иметь в виду не прямое влияние, а опосредованное и заведомо отодвинутое по времени далеко в будущее.

Последнее обстоятельство можно проиллюстрировать рассуждениями М.К. Петрова на не менее злободневную для современной российской науки и философии тему: проблему наукометрической оценки качественности научных трудов и, соответственно, вопрос повышения исследовательской эффективности. В фокус его критики попадает, как он говорит, «комплекс Архимеда», который обнаруживает себя в «естественном» желании иметь мгновенную оценку качественности всего массива самых последних публикаций.

Ведь и статистика, и очевидные здравомысленные наблюдения показывают, что лишь незначительная часть исследовательских работ достигают уровня существенной влиятельности и социальной значимости, в то время как чуть ли не 90 % работ уходит вообще в «пустоту». Напрашивается вопрос: «Зачем отвлекать значительные объемы человеческой деятельности в очевидно непроизводительную сферу? Не проще ли сократить пропускную способность этих каналов на 9/10, создав при редакциях квалифицированные фильтры, способные отсеять явно бесперспективные работы..?»10. Сам же Петров и отвечает: «Процедура мгновенной оценки, без которой нельзя рассортировать рукописи по полочкам значимости, так же легко, почти наглядно представимая химера, как и Архимедова точка опоры для рычага, перевертывающего мир… Единственным способом стимулировать научную дисциплинарную деятельность был бы с научной точки зрения такой, который… стремился бы сократить лаг-задержку между поступлением рукописи в редакцию и ее публикацией, предоставляя времени и самой дисциплинарной общности разбираться, кто есть кто и что есть что в науке…»11. Не будем приводить наукометрические и прочие аргументы Петрова (заинтересованный читатель сможет сам их изучить в цитируемой книге), а лишь заострим внимание на важной параллели – на бессмысленности и даже вредности требования мгновенной оценки качественности научной и философской продукции, на сомнительности идеи непосредственного оценивания здесь и сейчас совершаемой работы, скажем, зарубежными коллегами.

Петров М.К. Язык. Знак. Культура. М., 1991. С. 141.

11 Там же.

К.А. Павлов-Пинус. Кросс-культурная жизнь философии...

Вернемся к теме перевода. Да, переводческие события не вводят отечественную мысль в мировой контекст, хотя и создают для этого существенно важные условия. Но они делают нечто иное: шаг за шагом они мировой контекст делают частью контекста отечественного. При всей понятности этого утверждения постараемся услышать его в нетривиальном ключе. Какой именно процесс запускается благодаря этой работе? «Домашняя», «отечественная» культура перестает быть просто частью этого мира. В результате этой работы целый мир начинает становиться частью своей собственной части.

Попадая в поле внимания культурных авторефлексий, это обстоятельство пускает (или катализирует уже активированные) важные механизмы, которые Петров характеризует как существеннейшую черту «европейской культуры», заключающуюся в специфике ее «социального кодирования», благодаря которой этот социокод правомерно называть «универсально-понятийным». Эта особенность выражается в «постоянном тяготении нашего кодирования к универсалиям любой природы, и прежде всего к универсалиям общения, к категориальным потенциалам языков… Охотнее всего и с особым упорством европейцы “замыкались” на языковые универсалии, так что история разработки европейского социокода есть во многом история вовлечения языковых структур большой общности в процессы социального кодирования»12.

Таким образом, «работа перевода» способствует далеко не только «широте взглядов» и поставке нового и нового культурного стройматериала.

С философско-логической точки зрения существенным моментом этой работы оказывается открытие проблематичности такой вещи, как «взгляд на всё». Выясняется, 1) что «универсальное» надо изобретать, конструировать, оно не дано, и 2) что «всеобщее» является по-настоящему всеобщим, только если оказываются продуманными механизмы кодификации и трансляции тех знаний и умений, которые претендуют на статус всеобщности: без логически продуманной структуры «общения» не иметь нам и такой вещи, как «всеобщее»13. Вступая в область рефлексий о всеобщности, мы входим в область компетенции философской логики. Что это значит? Мы получаем возможность говорить о логической форме данной «культуры», постепенная проработка которой означает появление внутренних критериев основательности культурных достижений, а также осознание «предсказательной силы»

собственной логики культуры, благодаря чему, в свою очередь, массив отечественных рефлексий о собственной судьбе получает философски обоснованный статус, а не просто статус «богом данного» мировоззрения.

«европейскость» как форма историчности и форма культурного сосуществования В этом месте, кстати, можно сформулировать еще одну догадку на тему о том, «почему на Западе нас не слышат». Потому что наш голос там – это просто голос очередного («русского» в данном случае) мировоззрения.

Мировоззрения характеризуются тем, что они неведомым (для самих себя) образом, стихийно возникают и в значительной мере непредсказуемо участвуют в таком виде в общечеловеческой судьбе. Мировоззрения не нуждаются в прояснении своих логических оснований. Им достаточно простого Петров М.К. Язык. Знак. Культура. С. 149–150.

13 О том, как греки целенаправленно решали эту культурно-философскую задачу, см., например, рассуждения Петрова о Платоне (Там же. С. 199, 200, 203).

146 Доклады и лекции указания на свою фактичность, они живут силой самоутверждения, силой своей так-данности, а то и просто силой «силовых структур». Мировоззрения – это предмет исследования этнологов; философскому сообществу они неинтересны. Для того чтобы вступить в круг философов, нужно предъявить логическую форму своей культуры, своего понимания принципов общежития, своего образа мыслей (философам такого рода обстоятельства известны со времен платоновского «Теэтета»14). А с этим у нас как раз проблемы. Ныне у нас есть неоспоримо много мнений о Хайдеггере, о Марксе и о Карнапе, о современной науке, об эстетических и этических феноменах и еще много о чем, но «последние» основания самого интереса ко всему этому многообразию тем и проблем скрыты в хаосе разноголосицы. Логическая(ие) форма(ы) современной российской философии вообще не является предметом обширных философских обсуждений; логико-смысловые особенности русского языка почти не интересуют философов15. Логическая тематика ушла исключительно в формальную логику. Разумеется, в этом слышен отголосок и общемирового положения дел. Самые значительные школы философствования, феноменология и аналитика, каждая из которых начиналась со своих «Логических исследований», этих одноименных трудов Э. Гуссерля и Г. Фреге, давно уже ушли с поля логических дискуссий. Думается, что нарастающая бессистемность и анархия, царящая как в этих направлениях, так и в философии вообще, является прямым следствием утраты философско-логической проблематики.

Вернемся еще раз к теме «европейскости», которую, как видно, мы постепенно сближаем с проблемой логических особенностей ее форм историчности. В качестве рабочего соображения можно предложить такую аналогию: «европейскость» относится к содержанию национальных культур приблизительно так же, как «логические формы» доказательных рассуждений – к структурам человеческих интуиций. Чтобы наше сравнение не казалось уж слишком поверхностным, оглянемся на историю европейской культуры. Одну из наиболее ее удивительных черт можно было бы назвать двумя следующими словами: трансэпохальность и транснациональность. «Европейскость» – это способность инициировать определенные культурные возможности, фундированные в национальных сообществах (правда, возможность, чреватая вступлением новообращенной культуры на путь дальнейших культурных революций, отторжением и страхом перед которыми питаются фундаменталистские интуиции и консервативные формы национального самосознания). Действительно, общим местом считается происхождение современной культуры из культуры греческой. Однако к концу прошлой эры Греция становится глухой провинцией Рима; и всё же, несмотря на политический проигрыш, греческая культура захватывает римские умы и выходит победительницей. В дальнейшем этот цикл повторяется многократно и многообразно: Рим захватывается варварами, которые захватываются «греческой» (греко-романской) культурой, а потомки этих варваров теперь считают себя самыми культурными народами мира. Конечно, христианство здесь сыграло огромную роль. Но что такое христианство в культурологическом ключе? Этот тот извод иудейской религии, который поддался соблазну эллинизации, в результате чего христианство как своего рода «эллинизированное См. об этом: Ахутин А.В. Поворотные времена. СПб., 2005. С. 218–295 (Глава «Чтение “Теэтета”»).

См. об этом, например, Смирнов А.В. Смыслополагание и инаковость культур // Россия и мусульманский мир: инаковость как проблема. М., 2010. С. 15–123.

К.А. Павлов-Пинус. Кросс-культурная жизнь философии...

иудейство» становится мировой религией, а собственно иудаизм остается религией «одного-единственного народа» (несмотря на то, что интенция на вселенскость, хотя и очень узко понятая, заложена также и в самом иудействе). Через плоды своей культурной работы – через глобализацию науки и техники, глобализирующийся капитализм и с его товарами и услугами, через массовую культуру – «греческая» культура прокладывает себе путь к возможности стать подлинно планетарным явлением, провоцируя по ходу дела на возможность «эллинизации» всех, кто с ней соприкасается или просто оказывается рядом (и своих победителей, и побежденных, и посторонних).

Чтобы заострить этот ход мысли почти до парадокса, зададимся вопросом: кто является современными хранителями «греческой» культуры? Мы вынуждены бы были сказать – много кто, и преимущественно не сами греки.

Это и те представители международной республики ученых, которые на своих кафедрах изучают греческий язык, реконструируют тончайшие особенности греческой культуры; это и американцы, и европейцы с их политическими институтами (уходящими корнями в греческий опыт национального общежития); это и те страны, системы образования которых переняли эстафету греческой пайдеи. Экстраполируя обозначенную тенденцию в будущее, можно набросать такую утопическую картину. Не исключено ведь тогда, что если современные европейские, американские и уж тем более российские политики потеряют контроль над нынешней ситуацией и внутренняя агрессивность этих народов, разнообразно проявлявшая себя в истории16, станет причиной их самоликвидации и ухода с «большой» мировой сцены, то подлинными европейцами и единственными хранителями европейской культуры станут, к примеру, Китай, Бразилия и Япония (уже сегодня одними из лучших исполнителей европейской музыки являются японцы и китайцы, не говоря уж о японских достижениях в области науки и техники). То, что произошло однажды с Грецией и Римом, может произойти с любой другой «европейской»

страной. В свете этой перспективы еще раз вспомним прогнозы Гегеля и Гуссерля о том, что «европейскость» следует понимать как итоговый общий знаменатель мировой истории: это предвидение имеет смысл слышать с точностью до вышеназванных поправок и уточнений17.

Для контраста – чтобы еще резче отграничить «европейскость» как культурный концепт от прочих способов тематизации «европейскости» – вспомним ее недавнюю геополитическую траекторию, в частности ту чудовищную энергию, с которой изживали из себя «европейскость» самые что ни на есть европейские страны – гитлеровская Германия, Италия времен Муссолини (да и многие др.). И это изживание происходило при массовой поддержке со стороны германского, итальянского и прочих народов.

Афоризм Геринга:

«Когда я слышу слово культура, то у меня рука тянется к пистолету» – пришелся по вкусу огромному числу жителей планеты.

«Европейскость» – это не неотъемлемое свойство жителей Европы. Понимая «европейскость» как способность инициации определенных процедур смыслопорождения и жизненной организации, а также принимая во внимание масштаб «европеизации» современного мира, всё больше становится очевидной условность и даже некоторая неудачность этого названия. Возможно, чувствуя это, Ясперс и пришел к идее термина «осевое время». Чутьем к особенностям этого осевого времени, культивированием своеобразной логики См. об этом, например: Ле Гофф Ж. Рождение Европы. СПб., 2007.

17 Основательный разбор некоторых аспектов этого проблемного поля можно найти, например, у того же К. Ясперса и М.К. Петрова.

148 Доклады и лекции бытия в осевом времени как раз и определяется, на наш взгляд, современная мера участия национальных культур в мировых процессах устроения человеческого общежития, равно как и мера их действительной самобытности.

Список литературы

Автономова Н.С. Открытая структура: Якобсон – Бахтин – Лотман – Гаспаров.

2-е изд. М.; СПб.: Центр гуманитар. инициатив, 2014. 503 с.

Ахутин А.В. Поворотные времена. СПб.: Наука, 2005. 743 с.

Декомб В. Современная французская философия / Пер. с фр. М.М. Федоровой.

M.: Весь Мир, 2000. 344 с.

Жмудь Л.Я. Пифагор и его школа. Л.: Наука, 1990. 192 с.

Кареев Н.И. Основы русской социологии. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1996. 286 с.

Коньо Ж. Искусство против масс. Эстетика и идеология модернизма / Пер. с фр.

А.Д. Бакулова. М.: Голос, 2013. 488 с.

Ле Гофф Ж. Рождение Европы / Пер. с фр. А. Поповой. СПб.: ALEXANDRIA, 2007. 400 с.

Петров М.К. Язык. Знак. Культура. М.: Наука, 1991. 328 с.

Смирнов А.В. Смыслополагание и инаковость культур // Россия и мусульманский мир: инаковость как проблема / Отв. ред. А.В. Смирнов. М.: Яз. славян. культур,

2010. С. 15–123.

Шмитт К. Эпоха деполитизаций и нейтрализаций / Пер. с нем. А.Ф. Филиппова // Социол. обозрение. 2001. Т. 1. № 2. С. 48–58.

Шпет Г.Г. Очерки развития русской философии. М.: Правда, 1989. 592 с.

Ясперс К. Назначение и смысл истории / Пер с нем. М.И. Левиной. М.: Политиздат, 1991. 527 с.

Hsle V. Eine kurze Geschichte der deutschen Philosophie. Mnchen: Verlag C.H.

Beck, 2013. 320 S.

–  –  –

PhD in philosophy, Research Fellow. Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.

12/1 Goncharnaya Str., Moscow, 109240, Russian Federation; e-mail: pavlov-koal@ya.ru The aim of this paper is to inquire into the problem of correlation between the national philosophical thought and the international standards of philosophical research. The criteria of success in this field are examined in the context of cross-cultural networks, European identity and the problems of translation. The author argues that the degree to which a given cultural phenomenon can be regarded as being of universal importance is determined much more by its potential to form on a national level the ability to perceive, recognize and understand all the diversity of cultural events occurring elsewhere, and to translate this ability to later generations, than by any effect it could possibly exert on other cultures. The theoretical foundation of this idea of universality is to be found in the fact that the notion of universality is culture-dependent, so that one is entitled to speak about the ‘logic’ of a (given) culture and to regard the efficiency of its philosophical and logical instruments as the measure of its universal importance. This point is well illustrated by Husserl’s and Hegel’s conclusions about the universal importance of European culture, according to which the European way of living and thinking, once duly interpreted, manifests itself as the logically unavoidable outcome of world history. This sort of deduction can only be based on a conceptual, and by no means a geographical, understanding of ‘Europeanism’. From К.А. Павлов-Пинус. Кросс-культурная жизнь философии...

the philosophical and conceptual point of view, European identity must be understood as a meeting place and a particular form of coexistence of national cultures, and this essentially is what ‘European culture’ amounts to both historically and from the point of view of the contemporary condition of societies which participate in its formation.

Keywords: translation, European identity, cross-cultural networks, logic of culture

References

Ahutin, A. Povorotnye vremena [The Turning Times]. St.Petersburg: Nauka Publ., 2005. 743 pp. (In Russian) Avtonomova, N. Otkrytaja struktura: Jakobson – Bahtin – Lotman – Gasparov [Open Structure: Jakobson – Bahtin – Lotman – Gasparov], 2nd ed. Moscow; St.Petersburg: Centr gumanitarnyh iniciativ Publ., 2014. 503 pp. (In Russian) Conio, G. Iskusstvo protiv mass. Jestetika i ideologija modernizma [The Art Against the Masses. Aesthetics and Ideology of Modernism], trans. by A. Bakulov. Moscow: Golos Publ., 2013. 488 pp. (In Russian) Dekomb, V. Sovremennaja francuzskaja filosofija [Modern French Philosophy], trans.

by M. Fedorova. Moscow: Ves’ Mir Publ., 2000. 344 pp. (In Russian) Hsle, V. Eine kurze Geschichte der deutschen Philosophie. Mnchen: Verlag C.H.

Beck, 2013. 320 S.

Jaspers, K. Naznachenie i smysl istorii [The Origin and Goal of History], trans. by M.

Levina. Moscow: Politizdat Publ., 1991. 527 pp. (In Russian)

Kareev, N. Osnovy russkoj sociologii [The Basics of Russian Sociology]. St.Petersburg:

Ivan Limbah Publ., 1996. 286 pp. (In Russian)

Le Goff, J. Rozhdenie Evropy [The Birth of Europe], trans. by A. Popova. St.Petersburg:

ALEXANDRIA Publ., 2007. 400 pp. (In Russian) Petrov, M. Jazyk. Znak. Kul’tura [Language. Sign. Culture]. Moscow: Nauka Publ., 1991. 328 p. (In Russian) Shmitt, K. “Jepoha depolitizacij i nejtralizacij” [Age of Denaturalization and Neutralization], trans. by A. Filippov, Sociologicheskoe obozrenie, 2001, vol 1, no 2, pp. 48–58.

(In Russian) Shpet, G. Ocherki razvitija russkoj filosofii [Notes on Development of Russian Philosophy]. Moscow: Pravda Publ., 1989. 592 pp. (In Russian) Smirnov, A. “Smyslopolaganie i inakovost’ kul’tur” [Senseformation and Difference of Cultures], Rossija i musul’manskij mir: inakovost’ kak problema [Russia and Muslim World: Difference as a Problem], ed. by A. Smirnov. Moscow: Jazyki slavjanskih kul’tur Publ., 2010, pp. 15–123. (In Russian) Zhmud, L. Pifagor i ego shkola [Pythagoras and His School]. Leningrad: Nauka Publ., 1990. 192 pp. (In Russian) Философский журнал The Philosophy Journal

2015. Т. 8. № 4. С. 150–163 2015, vol. 8, no 4, pp. 150–163 УДК 18 РецеНзИИ И ОбзОРы

–  –  –

Стрижак Евгения Александровна – магистрант школы культурологии. Национально-исследовательский университет Высшая школа экономики. 105066, Российская Федерация, г. Москва, ул. Старая Басманная, д. 21, стр. 4; e-mail: strizh.zhak@gmail.com Статья представляет собой обзор немецкоязычных теорий визуальных исследований с целью определить их специфику по национальному и лингвистическому критерию. Для экспликации языковых особенностей проводится анализ понятия «Bild» (образ), откуда выводится понимание образа как окончательно сформированного продукта (образования), свойственное немецкой традиции в целом, как и более широкое понимание образа, одновременно подразумевающее его ментальную и материальную составляющие. В качестве отправной точки для формирования Bildwissenschaft (науки об образах) берется проект Kulturgeschichte Аби Варбурга, позволивший расширить границы немецкой истории искусства и перенести внимание с произведения искусства на проблемы образа в целом. Далее рассматриваются концепции К. Закс-Хомбаха, Готфрида Бёма, Х. Бельтинга.

Последней вехой в обзоре становится концепция Х. Бредекампа, возвращающегося к немецкому проекту истории искусства как Bildwissenschaft. В заключении утверждается, что в отличие от англосаксонских исследований, укорененных в парадигме cultural studies и характеризуемых консистентностью методологических подходов и направленностью на вопросы политического фона, немецкая Bildwissenschft представляет собой сумму гетерогенных, преимущественно аполитичных дискурсов, объединенных вокруг понятия «Bild» и тех смыслов, что в нем заложены.

Ключевые слова: Bild, Bildwissenschaft, история искусства, Германия, изображение, ментальный образ, политическая иконология, антропология образа, эстетика что такое образ? О немецком термине Bild Несмотря на то, что «образ» не представляется на первый взгляд строгим понятием, именно ему оказалось посвящено большое количество монографий последнего времени. Такие известные теоретики разных стран, как феноменолог М.-Ж. Монзэн или теоретик визуальных исследований Митчел, пристально исследовали это понятие. Согласно аргументации, выдвинутой Мари-Жозе Монзэн, образ может быть рассмотрен не столько как объект, сколько пространство, не имеющее четких границ между субъектом и объектом, в котором происходит акт коммуникативного обмена. В этом процессе © Стрижак Е.А.

Е.А. Стрижак. От истории искусства к Bildwissenschaft...

именно образ становится поводом для проявления субъективности воспринимающего. В ином модусе на вопрос, что такое образ, отвечают У.Д.Т. Митчелл и Г. Бём.

Нельзя также забывать о влиянии еще одного фактора, играющего ключевую роль в становлении научной традиции, – языка. От него зависит то, как будет вербализировано исследование, его результаты, а в последствии и то, что станет предметом дисциплины, а что нет. Поэтому начать разговор о специфике немецкой Bildwissenschaft (науки об образах)1 нам хотелось бы не с экспликации ее теоретических характеристик, а с базовой для нее терминологии, в частности слова «образ» – «das Bild». Так как именно вокруг него объединяются многочисленные и разнообразные дискурсы, которые в остальном трудно привести к общему знаменателю.

Появление слова «Bild», использовавшегося только в немецком языке (а также в голландском как «Beeld»), может быть отнесено к VIII веку, когда оно преимущественно использовалось в смысле «Vorbild» или «Muster», то есть конкретного примера или образца2. Только позднее в XVIII в. «Bild»

приобрело значение материально воплощенного образа («Abbild»). В этой связи упомянем и о базовой связке понятий «Urbild–Abbild» (прототип, прообраз – знак, репрезентация), выражающей противопоставление между образом perse и образом, явленным в вещественной форме. Это противопоставление, артикулированное еще в платоновской аллегории о пещере, также скрыто за общим термином «Bild». Из сказанного можно вывести одно из семантических свойств понятия, состоящее в том, что в нем соединяются ментальная и материальная составляющие образа, то есть его внутренняя форма (Gestalt), а также форма внешняя. Как справедливо подчеркнул Х. Бредекамп, эта особенность термина создает немало трудностей для перевода даже названия дисциплины – Bildwissenschaft – на английский язык3.

Для сравнения, в английском существует стойкое разделение на «image» и «picture», где первое, как правило, относится к образу, существующему в форме идеи, а второе – к образу, зафиксированному в изображении4. Это можно объяснить тем, что в сумме определения «image» (от лат. «imago») сводятся к тому, что его значения имеют нематериальный характер5. Что в свою очередь объясняется этимологической близостью слова с нематериальными процессами, e. g. воображения (imagination), в противоположность немецкому «Bild», теснее связанному с некоей «формой» или «образованием» («bilden, gestalten»).

Еще один аспект понятия «Bild» может быть раскрыт через родственную связь со словами «bilden» (образовывать, формировать, но и воспитывать) и «Bildung» (образование, саморазвитие), представляющим собой одну из центральных категорий немецкой культуры XVIII в. Как отмечает Б. Швенк, в основе понятия «Bildung» можно выделить две исторические традиции: первая – так называемая cultura animi, возникшая в период античного эллинизма и связанная с высказыванием Цицерона о необходимости культивировать 1 Здесь и далее под «немецкой» понимается немецкоязычная традиция, включающая в себя теории и направления, выработанные представителями Германии, Австрии и Швейцарии.

Kluge F. Etymologisches Wrterbuch der deutschen Sprache. B.; N.Y., 1899. S. 44.

Bredekamp H. A Neglected Tradition? Art History as Bildwissenschaft // Critical Inquiry. 2003.

Vol. 29. No. 3. P. 418.

Mller M.G. What is visual Communication? // Studies in Communication Sciences. 2007.

No. 7(2). P. 11.

The Oxford English Dictionary / Ed. by J.A. Simpson, E.S.C. Weiner. 2nd ed. Vol. 7. Oxf., 1989.

P. 667.

152 Рецензии и обзоры собственную душу, вторая – христианская доктрина Imago Dei6. Первая, будучи связана с проблемой «возделывания души», привела к дальнейшему развитию понятия «Bildung» в контексте дискурсов педагогики и образования и в целом и отсылает к представлению о том, что «форма» или «структура»

человека могут быть изменены. Тогда как вторая непосредственно связана с тем, что в основе этих изменений лежит образ – «Bild». Согласно Альфреду Лангеванду, доктрина Imago Dei, отсылающая к тому, что человек был создан по образу и подобию Божьему (1 Моисей: 26–27), укоренена в понятии «Bildung» на лингвистическом уровне7. В корне «Bild», помимо отсылки к идее образа, имплицитно заложена связь со словами «bilden» – формировать, создавать, а также «Vorbild» – ролевая модель. Что позволяет говорить о том, что понятие содержит в себе одновременно обозначение и процесса – движения к некоей форме, и результата – саму форму, выраженную в визуальном прообразе. На наш взгляд, это обращение к понятию «Bildung» отчасти проливает свет на характер понимания «Bild», как оформленного образования, в основе которого лежит образ прототипа.

Другая линия значений термина также находит свой исток в его этимологии. Речь идет о дискурсах, рассматривающих образ как «агента»

действия. Впервые сформулированный немецким историком искусства Аби Варбургом, занимавшимся вопросами взаимосвязи ритуальных практик, религии и образного (а также разделявшим виталистскую установку), позднее он был развит в концепциях У.Д.Т. Митчелла, Д. Фридберга, М.Э. Холли, Д. Элкинса, Х. Гумбрехта и Ж. Диди-Юбермана. Согласно их аргументации, образ представляет собой нечто большее, нежели просто репрезентацию, он способен побуждать человека к социальному действию, тем самым оказывая направляющее воздействие на его субъективность.

В целом этот тезис можно связать с эксплицированной в словаре К. Дудена связью корня bil – c мотивами колдовства и магии. Речь идет о базовом для современных исследований тезисе о «магической силе образов». Сформулированный немецким историком искусства Аби Варбургом, занимавшимся вопросами взаимосвязи ритуальных практик, религии и образного (а также разделявшим виталистскую установку), позднее наиболее яркое выражение он нашел у У.Д.Т. Митчелла. Согласно последнему, образ обладает не только способностью репрезентировать и выражать, но также – жить, перемещаться, эволюционировать и влиять на зрителя8. В целом этот тезис можно связать с эксплицированной в словаре К. Дудена связью корня bil – c мотивами колдовства и магии9. Так связь между понятием образа и магией устанавливается посредством слов Mannbild (образ человека) и Bildwiss, обозначавшего гнома или колдуна, обладающего магическими способностями – «ведающего о чудесах» (Wundersameswissend).

Сказанное уже позволяет предположить, что в противоположность англо-саксонской традиции, обладающей более дифференцированной терминологией, в которой «image», как правило, используется для обозначения одного из компонентов визуального процесса, в немецкой Bildwissenschaft акцент сделан скорее на образе как окончательно сформировавшемся продукте – образовании, цель изучения которого сводится не только к ответу Schwenk B. Bildung // Pdagogische Grundbegriffe. Bd. 1. Hamb., 1996. S. 210.

Langewand A. Bildung // Erziehungswissenschaft. Ein Grundkurs. Hamb., 1994. S. 70.

Mitchell W.J.T. What Do Pictures Want? Chicago, 2005. P. 30.

9 Duden. Das Herkunftswrterbuch. Etymologie der deutschen Sprache. Bd. 7. Mannheim, 2006.

S. 95. Подробнее см.: Karg-Gasterstdt E. Bilidi // Beitrge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur. 1942. No. 66. S. 291.

Е.А. Стрижак. От истории искусства к Bildwissenschaft...

на вопрос «что он собой представляет?», но и каковы пути его возникновения, история развития и визуальные прототипы. Более того, представляется неслучайным, что в рамках немецких исследований особенное внимание уделяется антропологическим подходам к образу, а также исследованию его культовых функций, восходящих к религиозным практикам. Как известно, на начальном этапе эти исследовательские интересы были сформулированы уже упоминавшимся историком искусства Аби Варбургом, в дальнейшем же они получили развитие в разработанных им подходах.

Расширяя границы Kunstgeschichte

Согласно оценке, данной Х. Бредекампом, Аби Варбурга, чье имя на сегодняшний день прочно вписано в канон немецкой истории искусства наряду с другими ее представителями 1900-х гг. – Алоизом Риглем, Генрихом Вёльфлином и Юлиусом фон Шлоссером, а также вторым поколением историков искусства – Эрвином Панофским, Эрнстом Гомбрихом, Хансом Зельдмайром и Отто Пэхтом, можно считать крестным отцом «науки об образах» avant la lettre. Тем не менее, идеи Варбурга оставались малоизвестными в самой Германии до 1970-х годов, отчасти по причине того, что лишь малая их доля была издана, в то время как остальное сохранилось либо в черновиках, либо в неоконченной форме. Еще более значимым фактором была радикальная политика Германии на пороге Второй Мировой, в результате которой, после смерти Варбурга в 1929 году, деятельность его последователей была перенесена в Англию. В 1933 году Институт Варбурга и афилированная с ним библиотека переехали в Лондон, где, важно это отметить, на тот момент еще не существовало такой дисциплины, как история искусства10. Как отмечает Отто Верксмайстер, интерес к наследию Варбурга снова возник в 1970-е годы, когда националистическая история искусства переживала кризис самоопределения, и стал частью тотального проекта «Vergangenheitsbewltigung», преодоления прошлого11. В частности, на практике обращение к Варбургу произошло в рамках деятельности центра «политической иконографии» марксистского историка искусства Мартина Варнке и его ученика М. Диерса. В попытке адаптировать идеи ученого к требованиям современного времени они исходили из работы Варбурга, посвященной анализу политической образности, преследовавшей пропагандистские цели в рамках протестантской Реформации, а также заимствовали введенный им термин «Schlagbild»12. В целом, деятельность центра развивалась в направлении систематизации политических образов – открыток, архитектуры, изображений насилия, и создания архива. На наш взгляд, с аналогичной целью эксплицировать скрытое идеологическое содержание образа была связана и растущая в 1990-е годы популярность исследований, посвященных анализу древних монет и изображенных на них профилей. Однако описанный выше интерес к политической иконографии, хотя и представлял собой одну из составляющих проекта Варбурга, не был единственной предпосылкой к возникновению Bildwissenschaft.

Wuttke D. Die Emigration der Kulturwissenschaftliche Bibliothek Warburgs und die Anfnge des Universittsfaches Kunstgeschichte in Grossbritannien // Aby Warburg: Akten des internationalen Symposions Hamburg 1990. Weinheim, 1991. S. 141–163.

Werckmeister O.K. The Turn from Marx to Warburg in West German Art History 1968–1990 // Marxism and the History of Art: From William Morris to the New Left. L., 2006. P. 213–220.

Diers M. Schlagbilder: Zur politischen Ikonographie der Gegenwart. Fr. a/M., 1997.

154 Рецензии и обзоры В отличие от остальных известных историков искусства – А. Ригля, Г. Вёльфлина, Э. Панофского, в своем анализе неизменно отталкивавшихся от конкретного произведения искусства, Варбург отказался от подобного подхода. Не стал он следовать и по более материалистическому пути, предложенному социальной историей искусства, где базовой единицей анализа выступает художник, в качестве некоей сконструированной социальной категории. Избегая этих узких рамок анализа, навязываемых историей искусства, под влиянием теории Дарвина и высокого интереса к вопросам физиогномики Варбург создал свою единицу значения – «предельно эмоциональный жест» («patchetischgesteigerte Mimik»), который мог быть жестом страха или отчаяния, желания или гнева, а мог и быть выражен посредством подвижной детали (bewegtes Beiwerk) – движущейся драпировки одежды или развевающихся волос. Эти жесты, которые в то же время были не чем иным, как образами – символами, Варбург назвал Pathosformeln (формулы выражения пафоса или, другими словами, образы, порожденные страстью)13. По его мнению, они представляют собой насыщенные художественные элементы, выступающие носителями прямого иррационального содержания, не обремененного никакими дополнительными коннотациями. Иначе говоря, они аккумулируют в себе жизненную силу, импульс которой, полученный ими в момент возникновения, позволяет образам оставаться устойчивыми на протяжении истории. Происхождение этих образов Варбург связывал с полученным некогда иррациональным травматическим опытом, приобретенным человеком в период зарождения культуры и зафиксированным впоследствии в визуальной форме образа. Настаивая на том, что след этого опыта всегда сохраняется в образе в виде «символического остатка», выраженного через определенные детали изображения, Варбург тем самым снял традиционное противопоставление между искусством и жизнью, поскольку его Pathosformeln являются не просто результатом качественного преобразования жизни в художественный образ, но носителями этого витального содержания. Способные его сохранять Pathosformeln образуют бессознательную память культуры, на исследование которой и были направлены все использовавшиеся исследователем методы, начиная с созданной им ключевой искусствоведческой методологии – иконологии – и заканчивая его знаменитым проектом «Атлас Мнемозины» («Bilderatlas Mnemosyne»), получившим особое значение в контексте становления Bildwissenschaft.

Атлас, представляющий собой шестьдесят три панели, на каждой из которой тематически сгруппированы различные виды изображений, не сводится к идее визуального архива. Вместо этого на таком примере Варбургу удалось продемонстрировать новую, теоретически продуктивную форму организации знания, потенциал которой был в полной мере осознан лишь в цифровую эпоху. Ее особенность состоит в том, что она позволяет организовывать материал пространственно и нелинейно, что делает Атлас открытым для различных способов навигации наблюдателя, а также многочисленных способов интерпретации связей между образами; она дает возможность одновременно работать с группой образов, а также, что самое важное – испольСм.: Ferretti S. Cassirer, Panofsky, and Warburg: Symbol, Art, and History. New Haven, 1989;

Forster K.W. Aby Warburg: His Study of Ritual and Art on Two Continents // October. 1996.

No. 77. P. 5–24; Ginzburg C. From Aby Warburg to E.H. Gombrich: A Problem of Method // Clues, Myths, and the Historical Method. Baltimore, 1992. P. 17–59; Michaud Ph.-A. Un Pueblo Hambourg – Le voyage d’Aby Warburg au Nouveau–Mexique 1895–1896 // Les cahiers du

musee national d’art moderne. 1995. No. 52. P. 43–73; Rampley M. From Symbol to Allegory:

Aby Warburg’s Theory of Art // The Art Bulletin. 1997. No. 1. P. 41–56.

Е.А. Стрижак. От истории искусства к Bildwissenschaft...

зовать ассоциативный монтаж для комбинации и соединения гетерономных объектов в одном пространстве. Эта техника монтажа, как было выявлено А. Мишо, делает видимым такое свойство образа, как подвижность (bewegtes Leben), которое до этого не было доступно рефлексии истории искусства14.

А именно, только при взаимодействии ряда образов, как в кино, может быть достигнут эффект прибавочного значения или же вскрыто наличие лакуны, интервала. То, что не может быть показано буквально в целостном образе, оказывается возможно увидеть при помощи ассоциативного механизма воображения, работающего с множеством изображений: «Первый же и наиболее простой способ показывать (montrer) то, что от нас ускользает, – это монтировать (monter) из разных изображений окольный путь к этому ускользающему, фиксируя один и тот же феномен с разных точек съемки или в разные моменты времени и затем связывая полученное воедино»15.

Однако несмотря на то, что за моделью Атласа признают теоретический потенциал, тем не менее в современной Bildwissenschaft не наблюдается исследований, осуществленных по аналогичной модели. Вместо этого мы являемся свидетелями того, что отдельные идеи Варбурга, составлявшие проект его культурной истории, как то: перенесение внимания с конкретного произведения искусства на образ в целом или выявление такого качества образа, как его подвижность или перформативность, – были использованы для фреймирования новой дисциплины Bildwissenschaft, став базисом, предоставившим возможность критики традиционной истории искусства, и одновременно источником вдохновения.

Bildwissenschaft

Первым, кто использовал термин «Bildwissenschaft», был Клаус ЗахсХомбах в своей антологии «Образ – Восприятие образа – Обработка образа. Междисциплинарные вклады в теорию образа»16, посвященной вопросам психологии образа и, в частности, его когнитивным функциям.

Однако позднее его интерес переместился от роли образа во внутренних когнитивных процессах к изучению образа как коммуникативного медиума и проблеме визуальной интерпретации. Другая его работа «Das Bild als kommunikatives Medium» («Образ как коммуникативный медиум»)17 содержала в себе общее теоретическое размышление о визуальной репрезентации, составленное в полемике с семиотической предпосылкой об аналогии между образом и текстом. Для Захс-Хомбаха же между ними существовало непреодолимое субстанциальное различие: во-первых, для него в образе нет ничего, подобного синтаксису и грамматике (символические формы и комбинации, которые поддаются иконологическому анализу, не в счет), во-вторых, в его понимании, образы не обладают такой силой, как текст или речь, и, в-третьих, визуальный образ для того, чтобы быть воспринятым, требует от зрителя особенных компетенций. Однако, несмотря на попытку создать междисциплинарную установку, работа Захс-Хомбаха не получила Michaud Ph.-A. Crossing the Frontiers: Mnemosyne Between Art History and Cinema // Michaud Ph.-A. Aby Warburg and the Image in Motion. N.Y., 2006. P. 277–293.

Диди-Юберман Ж. Из книги «Изображения вопреки всему» // Отеч. зап. 2008. № 4(43). С. 84.

Sachs-Hombach K., Rehkmper K. Bild – Bildwahrnehmung – Bildverarbeitung. Interdisziplinre Beitrge zur Bildwissenschaft. Wiesbaden, 1998.

Sachs-Hombach K. Das Bild als kommunikatives Medium: Elemente einer allgemeinen Bilswissenschaft. Kln, 2003.

156 Рецензии и обзоры широкого резонанса, в особенности в области истории искусства. Несмотря на то, что в ней осуществлялся анализ слабых мест семиотики, слишком абстрактных обобщений было недостаточно для того, чтобы уменьшить область ее применения. Кроме того, работа Захс-Хомбаха, репрезентирующая понимание Bildwissenschaft в терминах теоретических проблем познания и, соответственно, моделей интерпретации, не смогла открыть нового поля для исследования, в отличие от работ тех исследователей, о которых пойдет речь дальше.

Примером другой, гораздо более успешной теоретической попытки осмысления образа, осуществленной в рамках тенденции возвращения к эстетическому дискурсу, может послужить антология 1984 года «Что такое образ»18. Изданная под редакцией Готфрида Бёма, ученого, впоследствии основавшего исследовательский центр в Базеле, посвященный исследованиям по вопросам теории образа – National Centre of Competence in Research (NCCR) Iconic Criticism (NFS), она объединяет работу с аргументацией таких философов, как М. Мерло-Понти, Х.-Г. Гадамер, Х. Йонас и А. Данто, а также историков искусства – М. Шапиро, К. Бауха и М. Имдаля. Все эти гетерогенные теории, за исключением одной или двух, связаны интересом к феноменологии видения, а также сквозной темой медиума. Что касается самого Г. Бёма, то его работа сфокусирована вокруг понятия «iconic difference»

(«иконическое различие»), под которым подразумеваются «ограничения медиума». Так, образ, который мы воспринимаем, характеризует напряжение между его поверхностью и глубиной изображения. Таким образом, иконическое различие состоит из визуальной тотальности образа и многообразия того, что он изображает. Разные же конфигурации этого отношения, по Бёму, конституируют историю образа. В целом, это понятие «иконического различия» было заимствовано исследователем из эстетического дискурса, однако им оно введено в качестве средства исторического анализа. Основной объект интереса Бёма – сам образ в его максимально широком понимании в связи с вопросами: как образы влияют на нас, а мы на них; как образы производят значение в науке, повседневности, искусстве?

Подчеркнем, что теория образа в ранней антологии Бёма не рассматривалась как противоположность истории искусства, как это было принято в англо-саксонских исследованиях визуальной культуры, которые вслед за Бирмингемским центром и cultural studies также в качестве основных предметов своего интереса избирают политические аспекты визуальной репрезентации и способы функционирования образа в массовой культуре, тогда как у немецкой Bildwissenschaft (науки об образах) совершенно другой центр притяжения. Последняя тесно связана с теорией эстетики, коммуникации, антропологией и теорией социальной памяти. Особенно это различие заметно на примере исследований вроде «Theorie des Bildes» («Теория образа») Гернота Бёме19. В ней он прослеживает историю теории образа вплоть до «Государства» Платона, приходя к выводу, что с того момента связи подверглись полной инверсии. А именно, если для Платона образ всегда отсылает к некоторому оригиналу – прототипу, то к ХХI веку образ сам по себе приобрел статус реальности. Он больше не служит отражением реальности, но сам ее конституирует: именно будучи запечатлена в образе, реальность приобретает конкретное значение. Более того, Бёме выдвигает тезис, что образ, трансформированный сегодня в бинарный код из 0 и 1, 18 Was ist ein Bild? / Hrsg. von G. Bhm. Mnchen, 1994.

Bhme G. Theorie des Bildes. Mnich, 1999.

Е.А. Стрижак. От истории искусства к Bildwissenschaft...

перестает зависеть от какого-либо медиума. Интересно здесь то, что Бёме приходит к тому же выводу, что и Николас Мирзоев или Ги Дебор. Однако в отличие от них он не помещает свои рассуждения в контекст социальных теорий зрелища или позднего капитализма, а избегает каких-либо социально-политических импликаций.

Иная по своему характеру концепция Bildwissenschaft была сформулирована Хансом Бельтингом в книге «Bild-Anthropologie» («Антропология образа»), ставшей итогом его двадцатилетнего проекта по выявлению общей теории универсальных функций образа20. В ней Бельтинг, оттолкнувшись от антропологии Хельмута Плеснера, в качестве лейтмотива своего проекта избрал такой феномен, как смерть, – на его взгляд, проливающий наиболее яркий свет на природу визуального21. Основной предпосылкой создания первых образов – масок, снятых с умершего человека для сохранения памяти об ушедших, было, он полагает, стремление преодолеть пространственные и временные пределы собственного существования посредством образа, неподвластного течению времени. Здесь, очевидно, подразумевается образ ментальный (Image). Однако Бельтинг вводит еще одну безусловную составляющую – материальную оболочку образа или «медиум» (Medium), который облекает его в плоть, позволяя «стать видимым», так же как наше тело позволяет душе существовать. Этот медиум, как и человеческое тело, в ходе истории трансформируется – в разные эпохи это может быть восковая фигура, статуя, холст или фотография. Тем самым, вводя взаимодополняющие понятия «образа» и «медиума», Бельтингу удается расширить понимание образа, дав свою интерпретацию двойственности понятия «Bild», в противоположность тем концепциям, где предпочтение отдается либо материальной, либо ментальной составляющей. Более того, к этим двум составляющим Бельтинг добавляет и третью – телесность воспринимающего образ человека (Body), поскольку именно активность тела представляет собой решающий фактор для того, чтобы визуальная коммуникация состоялась. Эта активность представляет собой акт «оживления» образа, при которой «образы входят в медиа и в жесты нашего тела», тогда как тело становится их носителем, в чем, собственно, и проявляется их сила.

Но вернемся вновь к образу. В основе его функционирования Бельтинг выделяет так называемый парадокс присутствия/отсутствия. Он исходит из того, что первые образы, возникшие в рамках культа умерших, предназначались для того, чтобы компенсировать утрату от ухода человека, заместив его телесное присутствие другим, не равным тому, которым обладает первый: «выступая в качестве повторного воплощения умерших в ходе жизни, он (образ) предлагает символический факт вместо неопределенности смерти»22. Иными словами, на основе явления присутствия Бельтингом выделяется такое ключевое свойство образа для восприятия, как телесность, которая, как он полагает, в дальнейшем в ходе истории постепенно отчуждается от образа, начиная с момента возникновения искусства, нацеленного на превознесение идеального духа.

Из сказанного логически следует, что в исследованиях Бельтинга предпочтение отдается лишь некоторым типам образности, не связанным с художественными задачами искусства, за что Бельтинг нередко подвергается Belting H. Bild-Anthropologie. Entwrfe fr eine Bildwissenschaft. Mnchen, 2001.

Bruyn B. de. Death – Image – Medium. The Anthropological Criticism of Wolfgang Iser and Hans Belting // Image [&] Narrative. 2006. Issue 15. [Электронный ресурс] URL: http://www.

imageandnarrative.be/inarchive/iconoclasm/debruyn.htm (дата обращения: 20.06.2015).

Belting H. Bild–Anthropologie. S. 177.

158 Рецензии и обзоры критике. В частности, речь идет о масках, снятых с умерших, муляжах, медицинских фотографиях, вотивных объектах и т. д. Так, в другой своей монументальной работе «Образ и культ» (1990), недавно переведенной на русский язык, посвященной анализу византийской иконы, Бельтинг анализировал ее литургическую функцию, а также миметическую репрезентационную логику23. В ней он хотя и следует предшествовавшей ему истории искусства в своем основном тезисе о культовом происхождении образа, вступает с ней в полемику, утверждая, что свойственное ей понимание предмета изучения чрезмерно узко, будучи сосредоточено лишь на произведениях искусства.

Параллельно американскому исследователю Дэвиду Фридбергу24, он обращает внимание на наличие у образа магической силы – факт, остающийся за пределами взгляда историка искусства, но принимаемый во внимание теологами, около тысячи лет ведущими спор иконоборцев и иконопочитателей.

Однако богословский дискурс для него также не лишен своих ограничений, поскольку не охватывает целый пласт образности – языческой, в свою очередь имеющий для исследований Бельтинга приоритетное значение. Иными словами, обращение к образу у Бельтинга происходит вне дискурсов эстетики, скорее как к категории философской антропологии, связанной с понятиями телесности и присутствия. Согласно Мэттью Рампли, в этом своем в корне деэстетизирующем понимании образа, Бельтинг хотя и порывает с искусствоведческой традицией, однако в своих идеях оказывается очень близок ключевым ее представителям конца XIX – начала ХХ в., среди которых помимо Алоиза Ригла и Юлиуса фон Шлоссера, можно отметить и Аби Варбурга25. Так, в «Образе и культе» Бельтинг дополняет свою антропологическую концепцию применением разработанного Варбургом иконологического метода, позволяющего ему проследить Nachleben der Antike (непрерывность античных образов) в отношении византийской иконы. Отсюда, как полагает Рампли, напрашивается вполне закономерный вывод о том, что антропологическая теория Бельтинга, в которой, надо отметить, отсутствуют какие-либо ссылки на другие современные антропологические теории, в своей основе гораздо больше опирается на историю искусства, чем желает это показать, что ведет за собой еще один закономерный вопрос – в каких же отношениях находится современная Bildwissenschaft и традиционная история искусства?

Этому вопросу о статусе «науки об образах» в контексте традиционной немецкой истории искусства была адресована работа еще одного яркого представителя дисциплины Хорста Бредекампа «Упущенная традиция?

История искусства как Bildwissenschaft»26. В ней он находит точки соприкосновения дисциплин, ссылаясь на то, что разделение, произошедшее между ними в последние годы, не учитывает длительного периода истории, когда немецкая история искусства исходила из широкого понимания образа в духе Bildwissenschaft, стремясь экстраполировать свою методологию на новые типы образности, отличные от «высокого» искусства, – фотографию и кино. В целом же для исследований Бредекампа характерна фокусировка на практиках научной визуализации XVII в. – технических диаграммах, Бельтинг Х. Образ и культ. М., 2002.

Freedberg D.The Power of Images: Studies in the History and Theory of Response. Chicago, 1999.

Rampley M. Bildwissenschaft: Theories of the Image in German – Language Scholarship // Art History and Visual Studies in Europe: Transnational Discourses and National Frameworks.

Leiden; Boston, 2012. P. 128.

Bredekamp H. A Neglected Tradition? Art History as Bildwissenschaft // Critical Inquiry. 2003.

Vol. 29. No. 3, 2003. P. 418–428.

Е.А. Стрижак. От истории искусства к Bildwissenschaft...

изображениях, иллюстрирующих абстрактные теории, вопросах теории цвета – с целью выявления когнитивных функций образа в науке. Так, в исследовании, посвященном анализу визуального опыта, предоставляемого кабинетом редкостей (Wunderkammer) и принципов его организации на протяжении двух столетий (XVI–XVIII вв.), Бредекампом было продемонстрировано, что, несмотря на существовавшее и в эпоху Ренессанса категориальное разделение между произведениями искусства и предметами других видов деятельности человека, только в эпоху Просвещения были сформированы отдельные, не пересекающиеся дискурсы искусства и естественных наук27.

Как на это справедливо обратил внимание М. Рампли, примеры параллельных исследований в области научной визуализации могут быть найдены и в англосаксонских visual studies28. К примеру, исследование уже упоминавшегося Д. Фридберга, посвященное роли образа у Галилея, работа Брайана Форда о более общей истории научной иллюстрации, работы Лорейн Дастон или же исследование Барбары Стэффорд29. Подобное сравнение высвечивает не только сходства, но и немало различий. К примеру, как и большая часть англосаксонских исследований, работа Б. Стэффорд имеет теоретическое основание в парадигме британских cultural studies, сфокусированных на проблеме политической репрезентации и визуальных режимах распределения социальной власти. В этом ключе и определяется вывод ее исследования – научный образ становится инструментом знания–власти. Для сравнения, подобный политизированный подход не находит отклика в намеренно аполитичных исследованиях Бредекампа, как и у других представителей немецкой Bildwissenschaft, гораздо больше сосредоточенных на теоретических вопросах о том, что представляет собой образ и что из этого следует.

заключение Подходя к заключению, нужно сказать, что существуют аргументы, позволяющие рассматривать появление дисциплины Bildwissenschaft как следствие более широкого процесса повышения значения визуальной информации в современном академическом поле, происходившего не только в Германии, но и в Англии, во Франции, а недавно и в Испании, и Италии. С другой стороны, такие общие термины, как «иконический поворот» (iconic turn) или «визуальный поворот» (visual turn), характеризуют ситуацию, сложившуюся в немецких исследованиях, лишь частично, обнажая как имеющиеся сходства с другими традициями, так и многочисленные противоречия30.

Так, если появление визуальных исследований в Англии во многом было обусловлено продолжением политической борьбы culturalstudies против политической инертности традиционных гуманитарных дисциплин и, соответственно, понимание дисциплины было определено не конкретным объектом Bredekamp H. Lure of Antiquity and the Cult of the Machine: Kunstkammer and the Evolution of Nature, Art and Technology. Princeton, 1995.

Rampley M. Bildwissenschaft. P. 131.

См.: Freedberg D. The Eye of the Lynx: Galileo, His Friends, and the Beginnings of Modern Natural History. Chicago, 2002; Ford B.J. Images of Science: A History of Scientific Illustration.

Oxf., 1993; Daston L. Natural Law and Laws of Nature in Early Modern Europe. Aldershot.

2008; Stafford B. Body Criticism: Imaging the Unseen in Enlightenment Art and Medicine.

Camb.; L., 1991.

Mitchell W.J.T. The Pictorial Turn // Mitchell W.J.T. Picture Theory. Essays on Verbal and Visual Representation. Chicago; L., 1994. P. 11–35.

160 Рецензии и обзоры исследовательского интереса, но общим методологическим и политическим подходом и фоном, то в случае с немецкой Bildwissenschaft подобная динамика развития отсутствовала. Термин «Bildwissenschaft» скорее появился для обозначения многочисленных теоретических дискурсов, возникших на территории Германии, Австрии и Швейцарии и сконцентрированных вокруг понятия образа (das Bild) и вытекающих из него теоретических следствий.

Отсюда следует, что в отношении этой языковой традиции затруднительно говорить о гомогенном исследовательском поле, как и о едином поле visual studies в целом. Скорее мы имеем в наличии множество различных теоретических дискурсов, которые могут быть структурированы по национальному или лингвистическому критерию.

Список литературы

Бельтинг Х. Образ и культ / Пер. с нем. К. Пиганович, М. Грацианский. М.: Прогресс Традиция, 2002. 752 с.

Диди-Юберман Ж. Из книги «Изображения вопреки всему» / Пер. с фр. А. Сажина // Отеч. зап. 2008. № 4(43). С. 77–94.

Belting H. Bild-Anthropologie. Entwrfe fr eine Bildwissenschaft. Mnchen: Fink, 2001. 280 S.

Bhm G. Die Wiederkehr der Bilder // Was ist ein Bild? / Hrsg. von G. Bhm. Mnchen, 1994. S. 11–38.

Bhme G. Theorie des Bildes. Mnich: Wilhelm Fink Verlag, 1999. 148 S.

Bredekamp H. A Neglected Tradition? Art History as Bildwissenschaft // Critical Inquiry. 2003. Vol. 29. No. 3. P. 418–428.

Bredekamp H. Lure of Antiquity and the Cult of the Machine: Kunstkammer and the Evolution of Nature, Art and Technology. Princeton: Marcus Wiener Publishers, 1995. 168 p.

Bruyn B. de. Death – Image – Medium. The Anthropological Criticism of Wolfgang Iser and Hans Belting // Image [&] Narrative. 2006. Issue 15. [Электронный ресурс] URL: http://www.imageandnarrative.be/inarchive/iconoclasm/debruyn.htm (дата обращения: 20.06.2015).

Daston L. Natural Law and Laws of Nature in Early Modern Europe. Aldershot: Ashgate, 2008. 350 p.

Diers M. Warburg and the Warburgian Tradition of Cultural History // New German Critique. 1995. No. 65. P. 59–74.

Diers M. Schlagbilder. Zur politischen Ikonographie der Gegenwart. Frankfurt: Fischer Taschenbuch Verlag, 1997. S. 223.

Duden. Das Herkunftswrterbuch. Etymologie der deutschen Sprache / Ed. by B. Ausleben. Bd. 7. Mannheim: Dudenverlag, 2006. 960 S.

Ferretti S. Cassirer, Panofsky, and Warburg: Symbol, Art, and History. New Haven:

Yale University Press, 1989. 304 p.

Ford B.J. Images of Science: A History of Scientific Illustration. Oxf.: Oxford University Press, 1993. 208 p.

Forster K.W. Aby Warburg: His Study of Ritual and Art on Two Continents // October.

1996. No. 77. P. 5–24.

Freedberg D. The Eye of the Lynx: Galileo, His Friends, and the Beginnings of Modern Natural History. Chicago: University of Chicago Press, 2002. 528 p.

Freedberg D. The Power of Images: Studies in the History and Theory of Response.

Chicago: IL, 1999. 560 p.

Ginzburg C. From Aby Warburg to E.H. Gombrich: A Problem of Method // Ginzburg C. Clues, Myths, and the Historical Method / Trans. by Johne and Anne C. Tedeschi.

Baltimore, 1989. P. 17–59.

Karg-Gasterstdt E. Das Bild // Beitrge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur. 1942. No. 66. S. 291–308.

Е.А. Стрижак. От истории искусства к Bildwissenschaft...

Kluge F. Etymologisches Wrterbuch der deutschen Sprache. B.; N.Y.: Walter de Gruyter, 1989. 1112 S.

Langewand A. Bildung // Erziehungswissenschaft. Ein Grundkurs / Hrsg. von D. Lenzen. Hamb., 1994. S. 69–98.

Michaud Ph.-A. Aby Warburg and the Image in Motion / Trans. by S. Hawkes. N.Y.:

Zone Books, 2004. 382 p.

Michaud Ph.-A. Un Pueblo Hambourg – Le voyage d’Aby Warburg au Nouveau– Mexique 1895–1896 // Les cahiers du musee national d’art moderne. 1995. No. 52. P. 43–73.

Mitchell W.J.T. The Pictorial Turn // Mitchell W. J. T. Picture Theory. Essays on Verbal and Visual Representation. Chicago; L., 1994. P. 11–35.

Mitchell W.J.T. Was ist ein Bild? // Bildlichkeit. Internationale Beitrge zur Poetik / Hrsg. von V. Hohn. Fr. а/M., 1990. S. 17–68.

Mller M.G. What is Visual Communication? // Studies in Communication Sciences.

2007. No. 7(2). P. 7–34.

Rampley M. Bildwissenschft: Theories of the Image in German–Language Scholarship // Art History and Visual Studies in Europe: Transnational Discourses and National Frameworks / Ed. by M. Rampley, T. Lenain, H. Locher et al. Leiden; Boston, 2012.

P. 119–124.

Rampley M. From Symbol to Allegory: Aby Warburg’s Theory of Art // The Art Bulletin. 1997. No. 1. P. 41–56.

Sachs-Hombach K. Das Bild als kommunikatives Medium: Elemente einer allgemeinen Bildwissenschaft. Kln: Halem, 2003. 368 S.

Sachs-Hombach K., Rehkmper K. Bild – Bildwahrnehmung – Bildverarbeitung. Interdisziplinre Beitrge zur Bildwissenschaft. Wiesbaden: Deutscher Universitts Verlag, 1998. 295 S.

Schwenk B. Bildung // Pdagogische Grundbegriffe / Hrsg. von D. Lenzen. Bd. 1.

Hamb., 1996. S. 208–221.

Stafford B. Body Criticism: Imaging the Unseen in Enlightenment Art and Medicine.

Camb. (MA); L.: MIT Press, 1991. 612 p.

The Oxford English Dictionary / Ed. by J.A. Simpson, E.S.C. Weiner. Vol. 7: Hat – Intervacuum. Oxf.: Clarendon Press, 1989. 1019 p.

Werckmeister O.K. The Turn from Marx to Warburg in West German Art History 1968–1990 // Marxism and the History of Art: From William Morris to the New Left / Ed.

by A. Hemmingway. L., 2006. P. 213–20.

Wuttke D. Die Emigration der Kulturwissenschaftliche Bibliothek Warburgs und die Anfnge des Universittsfaches Kunstgeschichte in Grossbritannien // Aby Warburg: Akten des internationalen Symposions Hamburg 1990 / Hrsg. von H. Bredecamp. Weinheim,

1991. S.141–163.

–  –  –

MA student (Master’s programme «Visual Culture», School of Cultural Studies). National Research University Higher School of Economics. Staraya Basmannaya St. 21/4, Moscow 105066, Russian Federation; e-mail: strizh.zhak@gmail.com The author presents here an overview of some German-language studies in visual arts theory, with the aim to reveal how these may have been influenced by their language and cultural context. To illustrate the role of language for the theoretical framework of most of the German writings on visual arts, the author conducts an analysis of the concept Bild (image), from which there is derived the notion of image as a definitive form (Bildung), characteristic of the entire German tradition, as well as the broader understanding of the concept of image as implying both its mental and material constituents at once. The starting point for all subsequent 162 Рецензии и обзоры development of Bildwissenschaft is provided in Aby Warburg’s project of Kulturgeschichte which helped expand the boundaries of the old discipline of art history and turn the attention of the scholars from a given particular work of art to the problems of image as such. In the ensuing period the most important theoretical advances were made in the work of Klaus ZachsHombach, Gottfried Bhm and Hans Belting. The latest cornerstone theory to be examined here is the one proposed by Horst Bredecamp, looking back toward the traditional German view of art history as Bildwissenschaft. On the whole, it will be fair to conclude that, unlike contemporary Anglo-Saxon scholarship, most of which is rooted in the paradigm of cultural studies and shares common methodological approaches as well as a certain predilection for the issues of political background, German Bildwissenschft represents a sum of heterogeneous discourses, mostly apolitical, united around the concept of Bild and its implications.

Keywords: Bild, Bildwissenschaft, art history, Germany, picture, image, political iconology, anthropology of image, aesthetics

References

Belting, H. Bild-anthropologie. Entwrfe fr eine Bildwissenschaft. Mnchen: Fink, 2001. 280 S.

Belting, H. Obrazikul’t [Image and Cult], trans. by K. Piganovich, M. Gratsianskii.

Moscow: Progress-Traditsiya Publ., 2002. 752 pp. (In Russian) Bhm, G. “Die Wiederkehr der Bilder”, Was ist ein Bild?, hrsg. von G. Bhm. Mnchen: Wilhelm Fink Verlag, 1994, S. 11–38.

Bhme, G. Theorie des Bildes. Munich: Wilhelm Fink Verlag, 1999. 148 S.

Bredekamp, H. “A Neglected Tradition? Art History as Bildwissenschaft”, Critical Inquiry, 2003, vol. 29, no 3, pp. 418–428.

Bredekamp, H. Lure of Antiquity and the Cult of the Machine: Kunstkammer and the Evolution of Nature, Art and Technology. Princeton: Marcus Wiener Publishers, 1995. 168 pp.

Bruyn, B. “Death – Image – Medium. The Anthropological Criticism of Wolfgang Iser and Hans Belting”, Image [&] Narrative, 2006, Issue 15. [http://www.imageandnarrative.be/inarchive/iconoclasm/debruyn.htm, accessed on 20.06.2015].

Daston, L. Natural Law and Laws of Nature in Early Modern Europe. Aldershot:

Ashgate, 2008. 350 pp.

Didi-Huberman, J. “Iz knigi ‘Izobrazheniya vopreki vsemu’” [From the book ‘Images malgre tout], trans. by А. Sazhina, Otechestvennye zapiski, 2008, no 4/43, pp. 77–94.

(In Russian) Diers, M. “Warburg and the Warburgian Tradition of Cultural History”, New German Critique, 1995, no 65, pp. 59–74.

Diers, M. Schlagbilder. Zur politischen Ikonographie der Gegenwart. Frankfurt: Fischer TaschenbuchVerlag, 1997.S. 223.

Duden, Das Herkunftswrterbuch. Etymologie der deutschen Sprache, ed. by B. Ausleben, Bd. 7. Mannheim: Dudenverlag, 2006. 960 S.

Ferretti, S. Cassirer, Panofsky, and Warburg: Symbol, Art, and History. New Haven:

Yale University Press, 1989. 304 pp.

Ford, B.J. Images of Science: A History of Scientific Illustration. Oxford: Oxford University Press, 1993. 208 pp.

Forster, K.W. “Aby Warburg: His Study of Ritual and Art on Two Continents”, October, 1996, no 77, pp. 5–24.

Freedberg, D. The Power of Images: Studies in the History and Theory of Response.

Chicago: IL, 1999. 560 pp.

Freedberg, D. The Eye of the Lynx: Galileo, His Friends, and the Beginnings of Modern Natural History. Chicago: University of Chicago Press, 2002. 528 pp.

Ginzburg, C. “From Aby Warburg to E.H. Gombrich: A Problem of Method”, in:

C. Ginzburg, Clues, Myths, and the Historical Method, trans. by Johne and Anne C. Tedeschi. Baltimore: John Hopkins University Press, 1989, pp. 17–59.

Е.А. Стрижак. От истории искусства к Bildwissenschaft...

Karg-Gasterstdt, E. “Bilidi”, Beitrge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur, 1942, no 66, S. 291–308.

Kluge, F. Etymologisches Wrterbuch der deutschen Sprache. Berlin; New York:

Walter de Gruyter, 1989. 1112 S.

Langewand, A. “Bildung”, Erziehungswissenschaft. Ein Grundkurs, hrsg. von D. Lenzen. Hamburg: Rewohlt Taschenbuch Verlag, 1994, S. 69–98.

Michaud, Ph.-A. “Un Pueblo Hambourg – Le voyage d’Aby Warburg au Nouveau–Mexique 1895–1896”, Les cahiers du muse national d’art moderne, 1995, no 52, pp. 43–73.

Michaud, Ph.-A. Aby Warburg and the Image in Motion, trans. by S. Hawkes. New York: Zone Books, 2004. 382 pp.

Mitchell, W.J.T. “Was ist ein Bild?”, Bildlichkeit. Internationale Beitrge zur Poetik, hrsg. von V. Hohn. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1990, S. 17–68.

Mitchell, W.J.T. “The Pictorial Turn”, in: Mitchell W. J. T, Picture Theory. Essays on Verbal and Visual Representation. Chicago; London: The University of Chicago Press, 1994, pp. 11–35.

Mller, M.G. “What is visual Communication?”, Studies in Communication Sciences, 2007, no 7/2, pp. 7–34.

Rampley, M. “Bildwissenschft: Theories of the Image in German–Language Scholarship”, Art history and Visual Studies in Europe: Transnational Discourses and National Frameworks, ed. by M. Rampley, T. Lenain, H. Locher, A. Pinotti, C. Schoell-Glass & K.

Zijlmans. Leiden, Boston: Brill, 2012, pp. 119–124.

Rampley, M. “From Symbol to Allegory: Aby Warburg’s Theory of Art”, The Art Bulletin, 1997, no 1, pp. 41–56.

Sachs-Hombach, K. Das Bild als kommunikatives Medium: Elemente einer allgemeinen Bildwissenschaft. Kln: Halem, 2003. 368 S.

Sachs-Hombach, K. und Rehkmper, K. Bild – Bildwahrnehmung – Bildverarbeitung. Interdisziplinre Beitrge zur Bildwissenschaft. Wiesbaden: Deutscher Universitts Verlag, 1998. 295 S.

Schwenk, B. “Bildung”, Pdagogische Grundbegriffe, hrsg. von D. Lenzen, Bd. 1.

Hamburg: Rowohlt Tachenbuch Verlag, 1996, S. 208–221.

Simpson, J.A. & Weiner, E.S.C. (eds.) The Oxford English Dictionary, 2nd ed., vol. 7.:

Hat –Intervacuum. Oxford: Clarendon Press, 1989. 1019 pp.

Stafford, B. Body Criticism: Imaging the Unseen in Enlightenment Art and Medicine.

Cambridge, MA; London: MIT Press, 1991.612 pp.

Werckmeister, O.K. “The Turn from Marx to Warburg in West German Art History 1968–1990”, Marxism and the History of Art: From William Morris to the New Left, ed. by A. Hemmingway. London: Pluto, 2006, pp. 213–20.

Wuttke, D.“Die Emigration der Kulturwissenschaftliche Bibliothek Warburgs und die

Anfnge des Universittsfaches Kunstgeschichte in Grossbritannien”, Aby Warburg: Akten des internationalen Symposions Hamburg 1990, hrsg. von H. Bredecamp. Weinheim:

VCH, 1991, S. 141–163.

Научно-теоретический журнал Философский журнал / Philosophy Journal том 8 № 4 / 2015

Учредитель и издатель:

Институт философии РАН Свидетельство ПИ № ФС77-61227 от 03.04.2015 г.

Главный редактор А.В. Смирнов Зам. главного редактора Н.Н. Сосна Ответственный секретарь Ю.Г. Россиус Редактор М.В. Егорочкин Художники: Я.В. Быстрова, Н.Е. Кожинова Технический редактор Ю.А. Аношина Корректор И.А. Мальцева Подписано в печать с оригинал-макета 15.12.15.

Формат 70х100 1/16. Печать офсетная. Гарнитура Times New Roman.

Усл. печ. л. 10,5. Уч.-изд. л. 13,49. Тираж 1 000 экз. Заказ № 30.

Оригинал-макет изготовлен в Институте философии РАН Компьютерный набор: Е.Н. Платковская Компьютерная верстка: Ю.А. Аношина Отпечатано в ЦОП Института философии РАН 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1

Информацию о «Философском журнале» см. на сайте Института философии:

http://iph.ras.ru/ph_j.htm Памятка для авторов

• Автор гарантирует, что текст не был опубликован ранее и не сдан в другое издание. Ссылка на «Философский журнал» при использовании материалов статьи в последующих публикациях обязательна. Автор берет на себя ответственность за точность цитирования, правильность библиографических описаний, транскрибирование имен и названий.

• Рукописи принимаются редакцией по электронной почте в виде двух файлов в форматах MS Word и pdf по адресу: philosjournal@iph.ras.ru

• Объем статьи – от 0,7 до 1,3 а.л., включая ссылки, примечания, список литературы, аннотацию. Рецензия – до 0,8 а.л. Для рецензии также требуется аннотация.

• Шрифт: «Times New Roman»; размер шрифта: название статьи, Ф.И.О.

автора – 14 кеглем; подзаголовки, текст – 12; сноски – 10; междустрочный интервал – 1,5; абзацный отступ – 0,9; выравнивание – по левому краю, поля: 2,5 см со всех сторон.

• Тексты на древних и восточных языках должны быть набраны в кодировке Unicode.

• Рисунки и формулы должны быть продублированы в графическом режиме и записаны отдельным файлом.

• Примечания и библиографические ссылки оформляются как постраничные сноски со сквозной нумерацией.

• Помимо основного текста, рукопись должна включать в себя следующие обязательные элементы на русском и английском языках:

1. Сведения об авторе(ах):

– фамилия, имя и отчество автора;

– ученая степень, ученое звание;

– место работы;

– полный адрес места работы (включая индекс, страну, город);

– адрес электронной почты автора.

2. Название статьи;

3. Аннотация (от 200 до 250 слов);

4. Ключевые слова (до 10 слов и словосочетаний);

5. Список литературы.

• Рукописи на русском языке должны содержать два варианта представления списка литературы:

1. Список, озаглавленный «Список литературы» и выполненный в соответствии с требованиями ГОСТа. В начале списка в алфавитном порядке указываются источники на русском языке, затем – источники на иностранных языках;

2. Список, озаглавленный «References» и выполненный в соответствии с требованиями международных библиографических баз данных (Scopus и др.). Все библиографические ссылки на русскоязычные источники приводятся в латинском алфавите по следующей схеме:

– автор (транслитерация);

– заглавие статьи (транслитерация);

– [перевод заглавия статьи на английский язык в квадратных скобках];

– название русскоязычного источника (транслитерация);

– [перевод названия источника на английский язык в квадратных скобках];

– выходные данные на английском языке.

Для транслитерации русскоязычных источников нужно использовать сайт http://trans.li, в графе «варианты перевода» выбрать вариант «BSI».

После блока русскоязычных источников указываются источники на иностранных языках, оформленные в соответствии с требованиями международных библиографических баз данных.

Если список литературы состоит исключительно из источников на иностранных языках, «Список литературы» и «References» объединяются:

«Список литературы / References». Список оформляется в соответствии с требованиями международных библиографических баз данных и помещается в конце рукописи.

• Порядок расположения обязательных элементов: в начале рукописи располагается русскоязычный блок (инициалы и фамилия автора, название статьи, сведения об авторе, аннотация, ключевые слова, текст статьи, «Список литературы»); в конце рукописи располагается англоязычный блок (название статьи, инициалы и фамилия автора, сведения об авторе, аннотация, ключевые слова, «References»).

• Более подробные рекомендации и примеры оформления текста, аннотаций, списков литературы и проч. содержатся в «Правилах оформления рукописей» на сайте журнала по адресу: http://iph.ras.ru/phj_guide.htm

• Редакция принимает решение о публикации текста в соответствии с решениями редколлегии, главного редактора и оценкой экспертов. Решение о публикации принимается в течение двух месяцев с момента предоставления рукописи.

• Плата за опубликование рукописей не взимается.

Адрес редакции: 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1, Институт философии РАН, «Философский журнал».

Адрес электронной почты: philosjournal@iph.ras.ru Тел.: +7 (495) 697–66–01.

Подписка на «Философский журнал» открыта в отделениях связи России.

Подписной индекс 41951 Объединенного каталога «Пресса России»

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||
Похожие работы:

«Загрузить Инструкция по эксплуатации диктофона sanyo icr nt 300. Скачать PDF нажатием одной кнопки на пульте ДУ вы можете с легкостью применить настройки изображения и звука, оптимально передающие...»

«RU Aristo ® TA6 Инструкция по эксплуатации 0458 855 286 RU 110421 Valid from program version 1.30 1 ВВЕДЕНИЕ........................................................ 3 1.1 Сначала выполните следующее......................................»

«1 Содержание Целевой раздел.. I. 3 Пояснительная записка.. 1.1. 3 Цели и задачи программы.. 1.1.1. 4 Принципы и подходы к формированию программы. 1.1.2. 4 Развивающее оценивание качества образовательной деятельности 1.2. по программе.. 5 Планируемые результаты освоения программы. 1.3. 6 Содержательный раздел.....»

«Энтони Борджиа Жизнь в мире невидимом: часть 2 Российская ассоциация инструментальной транскоммуникации (РАИТ), 2014 Наш сайт: эгф.рф Группа в контакте: vk.com/itc_russia (С) перевод Ирины Потаповой Предисловие I. Переход II. Пробуждение III. Первые впечатления IV. Визит V. Духовная беседа VI. Передвижение в духовном мире...»

«КАТАЛОГ БЫТОВАЯ ОЧИСТКА ВОДЫ Человеческий организм постоянно нуждается в чистой питьевой воде. Несмотря на то, что большая часть городской воды очищается, вода, которую мы пьем, может содержать бактерии, вирусы, взвешенные частицы и чрезмерное количество хлора. Кр...»

«ФИЗИЧЕСКОЕ ВОСПИТАНИЕ СТУДЕНТОВ Организация профессионально-прикладной физической подготовки специально-прикладной направленности студентовбакалавров лесохозяйственных специальностей Мартиросова Т.А. Сибирский государственный технологический университет...»

«Самообследование деятельности МАОУ "Гимназия г. Троицка". за 2013-2014 учебный год Уровень изучения основ наук 2013-2014 учебный год На начало учебного года -1101учащихся (в 2012-2013уч.г.1043 учащихся) На конец учебного года -1098+1с+1з+5и (в 2012-2013 уч.г.1033+3э учащихся) Успевают -1093 учащихся-+1...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М.В.ЛОМОНОСОВА" Физический факультет СТЕНОГРАММА заседания диссертационного совета Д 501.001.67 при Федеральном государственном бюджетном образовательном учреждении высшег...»

«КНИЖНЫЕ НОВИНКИ МИРОВОЙ ОПЫТ МИГРАЦИОННОЙ ПОЛИТИКИ: РЕТРОСПЕКТИВА И НОВЕЙШИЕ ТЕНДЕНЦИИ. Под ред. Г. Витковской. М. – Алматы: Гендальф, 2004. – 351 с. Настоящий сборник представляет собой исправленное и дополненное переиздание книги "Иммиграционная политика западных стран: альтернативы для России", опубли кованной в 2002 г. исследов...»

«Серия: "ад-дауату-ссаляфия" часть 1 УЧЕНЫЕ и их положение в Исламе Первое издание Подготовлено редакцией сайта Содер жание ВСТУПЛЕНИЕ О ВЕЛИЧИИ И ДОСТОИНСТВАХ ЗНАНИЯ И УЧЕНЫХ О достоинствах знания Знание прежде слов и деяний О достоинствах ученых и треб...»

«объединенный ИНСТИТУТ ядерных исследований дубна Р13 -85-256 Н.И.Тарантин НЕКОТОРЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО МАСС-СЕПАРАЦИИ, ПРЕЦИЗИОННОЙ МАСС -СПЕКТРОМЕТРИИ И УСКОРЕНИЮ РАДИОАКТИВНЫХ НУКЛИДОВ Направлено на 4-й...»

«Инструкция по эксплуатации Электронное Весо-Дозирующее Устройство ЭВДУ-082 Редакция 3 ООО "ЭМИТ" г. Новосибирск, Красный проспект 220, корп. 32 т.(383)-2140740 www.emitooo.ru e-mail: emta@ngs.ru / emit@ro.ru СОДЕРЖАНИЕ Стр.1. Опис...»

«Немного о сигнализации Сигнализацией принято называть представление информации о ходе контролируемого процесса или состояния электроустановки в оптический или акустический сигнал, удобный для восприятия оператором [10]. В традиционной схеме сигнализации (рис. 1) оптические сигналы Рис. 1 Схема сигн...»

«Муниципальное общеобразовательное бюджетное учреждение средняя общеобразовательная школа с.Ефремкино муниципального района Кармаскалинский район Республики Башкортостан Рассмотрено. Согласовано. Утверждаю Руководитель ШМО Зам....»

«Правила дифференциации энергоснабжающими организациями тарифов на электрическую энергию по зонам суток и (или) в зависимости от объемов ее потребления физическими лицами Утверждены Приказом Председателя Агентства Республики Казахстан по регулированию естественных монополий от 20 февраля 2009 г № 57-...»

«1 Оглавление 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 2. АДАПТИРОВАННАЯ ОСНОВНАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА НАЧАЛЬНОГО ОБЩЕГО ОБРАЗОВАНИЯ ОБУЧАЮЩИХСЯ С НАРУШЕНИЯМИ ОПОРНО-ДВИГАТЕЛЬНОГО АППАРАТА (ВАРИАНТ 6.1) 2.1. Целевой раздел 2.1.1. Пояснительная записка 2.1.2. Планируемые результаты освоения обучающимися с нарушен...»

«Микропроцессорный регулятор (блок управления) температуры центрального отопления "АТОС" Инструкция пользователя 1. Предназначение Регулятор "Атос" предназначен для регулировки работы вентилятора, а также насоса (включение или выкл...»

«ВЕСТНИК Екатеринбургской духовной семинарии. Вып. 1(3). 2012, 266–276 ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ СЕМИНАРИИ ЗА 2011/2012 УЧЕБНЫЙ ГОД ИЗ ЖУРНАЛА ЗАСЕДАНИЙ УЧЕНОГО СОВЕТА ЕПДС от 21 декабря 2011 года СЛУШАЛИ: сообщение проректора по учебной работе прот. Петра МАНГИЛЕВА о результатах защиты дип...»

«12 января 2015 СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ Омолаживающие массажи для лица Красота Уход за лицом Если после праздников вы не ЧИТАТЬ выглядите отдохнувшей, попробуйте некоторые техники массажей для лица, о которых в pdf. От редакции passion.ru Теперь мы выходим в н...»

«Извещение о проведении открытого конкурса Номер извещения: 0119300019813000493 Выполнение работ по разработке проекта планировки и межевания Наименование территории жилого района "ул. Калинина – ул. Приручейная" в Октярьском открытого районе и внесение изменений...»

«forum.swimming.ru forum.swimming.ru = События, новости = Тема начата: Little_boo от Августа 04, 2013, 09:11:58 pm Название: ЧМ-2013 послесловие. Little_boo от Августа 04, 2013, 09:11:58 pm...»

«М. Б. Гончарова. "Аргидава" Глава первая Репочка Самое популярное имя у нас здесь, в Прикарпатье, – Мария. В горах, например, каждая вторая девочка – Мария. А ну давай крикни: "Мариииия!" И со вс...»

«МЕЖГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОВЕТ ПО СТАНДАРТИЗАЦИИ, МЕТРОЛОГИИ И СЕРТИФИКАЦИИ (МГС) INTERSTATE COUNCIL FOR STANDARDIZATION, METROLOGY AND CERTIFICATION (ISC) ГОСТ МЕЖГОСУДАРСТВЕННЫЙ 31483СТАНДА...»

«ГУ "Республиканский центр гигиены, эпидемиологии и общественного здоровья" Сборник методических материалов по организации и проведению мероприятий в рамках Всемирной кампании против СПИДа В помощь организаторам мероприятий в рамках Всемирной кампании...»

«Владимир Короленко На заводе "Public Domain" Короленко В. Г. На заводе / В. Г. Короленко — "Public Domain", 1887 ISBN 978-5-457-13429-4 "Завод работал. Приближался полдень жаркого весеннего дня, и площадь перед заводом притихла. Лачуги, где жили семьи рабочих, глядели на площадку подслеповатыми маленькими о...»

«УТВЕРЖДЕНА Решением Совета директоров Акционерного общества Негосударственного пенсионного фонда ВТБ Пенсионный фонд Протокол № 5/2017 от "27" июня 2017 г. МЕТОДИКА определения требований, предъявляемых АО НПФ ВТБ Пенсионн...»

«2 Содержание Лабораторная работа 1: Логические схемы Лабораторная работа 2: Подключение оборудования к системному блоку и изучение компонентов системного блока Лабораторная работа 3: Изучение компонентов материнской платы Лабораторная работа 4: Исследование порядка запуска компьютера. 18 Лабораторная работа Настройка ко...»








 
2017 www.kn.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.